Колотов читал и чувствовал себя в шкуре доктора Менгеле после удавшегося эксперимента над подопытным человеческим материалом.

Он поинтересовался у подписантов: чем они похмеляются? Они понимающе переглянулись и "чисто по-человечески" посочувствовали: оказывается, нет на свете ничего лучше, чем вчерашний и хорошо прокисший кефир, непременно Останкинского молокозавода.

Колотов не раз вспоминал их добрым словом, когда приходилось прибегать к этому чудодейственному средству. А содержимым писем в "дорогие редакции" с тех пор не интересовался.

6

Осенью, после выхода "Рекламации", Голощекин организовал для своего "Пегаса" семинар в Пицунде в пансионате Литфонда. Там Колотов впервые увидел Елену, прилетевшую по настойчивому приглашению Голощекина. На семинарах он иногда вспоминал ее прозу: мол, обворожительна, как сама автор.

Оказалось, после смерти мужа у Елены случился выкидыш, с осложнениями, отчего она долго лежала в больнице, а выйдя оттуда, прекратила - как отрезала - писать прозу и уже не посещала "Пегас".

Вот почему в списках, переданных старостой семинара в Литфонд, она не значилась и, прилетев в Пицунду, остановилась у дальних родственников в поселке Рыбозавод. Перед первым семинаром Голощекин обнял ее за плечи и подвел к Колотову. "Вот, Лена, знакомься, это и есть Саша Колотов, автор "Рекламации". А это наша Елена Прекрасная, о ней ты наслышан..."

Колотов увидел статную кареглазую блондинку из самодостаточных (Голощекин: "Чем не Катрин Денев?"), перед которыми всегда робел, и привычно закомплексовал, заметив, как любопытство в ее взгляде сменилось разочарованием.

Казалось, она собиралась сказать ему нечто заранее заготовленное: "А вы не совсем такой, как я вас представляла...", но поскольку действительность оказалась еще хуже - совсем не такой, - промолчала.

Голощекин, переводя зоркий взгляд с нее на него и обратно, добавил, что как соавторы они могли бы прекрасно дополнять друг друга. Елена вежливо согласилась: в повести ей больше всего понравилось именно то, чего ей всегда недоставало. И при этом смотрела в упор большими, немного раскосыми глазами, имевшими свойство менять глубину и цвет: от карего до зеленого.

Через несколько лет, когда они уже поженились и родилась Ира (Голощекин пьяно шептал ему на свадьбе в самое ухо: "И правильно, Саня, хватит тащить себя наверх за волосы, пусть она тебя потаскает"), он решился у нее спросить: "Все-таки что ты во мне нашла?" Она пожала плечами - похоже, у нее не было готового ответа. "Наверно, синдром Дездемоны. У тебя были такие несчастные глаза... Я и подумала: раз уж все равно придется кого-то осчастливить, то почему не его?"

И засмеялась, блеснув зубами и обняв его за шею.

В первый же вечер они проговорили в баре за полночь, он был в ударе и заметил, как в ее взгляде пробуждается интерес. Затем они устроились на лоджии в его номере. Внизу умиротворенно звенели цикады и шумело море, местное вино будоражило воображение, а звезды сгрудились над ними, словно толпа зевак, и уже не мерцали, а подмигивали.

Потом Елена предложила, раз уж Сева так пожелал, по очереди сочинять устный рассказ: продолжая линию, начатую партнером. Колотов сочинял легко и быстро, и она смотрела на него, ожидая подсказки, когда затруднялась продолжить. В конце концов получилась немыслимая галиматья, в которой оба основательно запутались.

Елена стала громко спорить, перешла на "ты", обвиняла во всем его. Потом оба тихо рассмеялись, когда скорбный голос с соседней лоджии напомнил, что уже третий час ночи, а они никому не дают заснуть.

Возвращаться в Рыбозавод было поздно, и ей пришлось попроситься на ночлег к одной из знакомых поэтесс. Та потом все утро куксилась и почти не разговаривала.

Колотов до утра не спал, ложился, вскакивал, выходил на лоджию, смотрел на море, на луну... Даже начал сочинять стихи, чего прежде не случалось.

На следующий вечер они хотели продолжить свою игру, но забыли, на чем остановились, поэтому затеяли новую, и время опять пролетело незаметно, пока тот же голос не возвестил, что уже три часа ночи.

Следующая поэтесса оказалась еще большей соней.

"Похоже, они приучили свою Музу являться к ним исключительно в рабочее время, с девяти и до восемнадцати, с перерывом на обед", - сказал он Елене.

Она рассмеялась, положив руки ему на плечи и глядя в глаза.

"Может, больше не стоит кого-то беспокоить? Мой запас сонливых поэтесс уже иссяк, и, если ты не будешь против, я завтра останусь у тебя. Приеду вечером".

Они попытались вместе сделать то, что безуспешно делали порознь, вступить в ту же реку второй раз.

Для тех, кто ее и его знал давно - бывших любовников и любовниц, их брак и сейчас казался затянувшимся до неприличия.

Елена ничего не хотела объяснять по поводу смерти мужа. Говорила лишь, что встретить другого, столь же достойного, ей не удалось.

Он сам это чувствовал: Елена постоянно сравнивала его с прежним мужем и не всегда в его пользу.

Позже он начал, да так и не закончил повесть от третьего лица, где попытался описать свои первые встречи с Еленой и выстроить версию того, что все-таки случилось с ее мужем.