Шрифт:
– Я так и сказал ему.
В палату вошла Ольга.
– Не помешаю?
– Нет, - сказал Костиков, вставая.
– Сидите-сидите, Петр Савватеевич, я на минуту.
Костиков спросил:
– Долго будете держать у себя первого секретаря?
– Разве это имеет значение?
– с улыбкой сказала она.
– Руководство идет из больничной палаты...
– Неотложные дела, Ольга Игнатьевна, - виновато заметил Щеглов.
Она присела к нему на койку, взяла у него руку и, поглядывая на часы, стала считать удары пульса.
– Пять с плюсом!
– сказала она.
– А за поведение три с минусом.
– Вот уж не ожидал, - засмеялся Щеглов.
– Лежу тише воды ниже травы, и вдруг три с минусом...
Она обратилась к Костикову:
– Продолжайте, Петр Савватеевич.
– Значит, со схемой все ясно?
Щеглов утвердительно закивал головой.
– Карп Поликарпович прямо грудью идет на нас, Сергей Терентьевич, требует, чтобы отдали ему главного инженера из Кегуйского леспромхоза. Похоже на то, что они между собой договорились, теперь слово за нами.
– Спешить не будем, - заявил Щеглов.
– После смерти Бурова там и директора нет. Заберем главного инженера - вовсе оголим хозяйство, они и так плана лесозаготовок не выполняют. Выйду из больницы, буду звонить в трест, пришлют Карпу главного инженера.
Неожиданно для Ольги Костиков, не будучи, видимо, посвящен в ее жизнь, спросил:
– А ваш супруг, Ольга Игнатьевна, не собирается обратно в Агур?
Ольга почувствовала, как у нее вспыхнуло лицо.
– Юрий Савельевич Полозов мне уже не супруг и в Агур не вернется, сказала она твердо, поглядывая то на Костикова, то на Щеглова, и уже более мягко, с деланной улыбкой прибавила: - Я, Петр Савватеевич, теперь вдова... соломенная, как принято в таких случаях говорить.
Костиков почувствовал себя неловко, засунул свои длинные пальцы под стекла очков и поспешно стал протирать их. А Щеглов, откинув голову на подушку и вытянув вдоль одеяла руки, молчал: он-то все знал со слов Кати, которой Ольга доверительно рассказала о своей единственной и, вероятно, последней встрече с Юрием в Ленинграде.
– Наверно, я больше вам не нужен, Сергей Терентьевич?
– спросил Костиков.
– На сегодня, пожалуй, хватит, - и спросил Ольгу: - Надеюсь, доктор, дней через десять отпустите меня? А то ведь слишком залеживаться мне нельзя.
– Через десять возможно...
...Зная, как Щеглов томится в одиночестве, Ольга частенько по вечерам заходила к нему в палату. Однажды он попросил ее посидеть подольше и рассказать, как проходила в Ленинграде защита. Выслушав ее, стал жаловаться на Катю:
– Никак не сладить мне с дочкой. Очень хочется, чтобы девчонка в люди вышла, выучилась на врача. А она, знаете, ни в какую: "Не поеду я никуда! Не оставлю тебя одного!" Так и не поехала. Хорошо, что для северян на подготовительный курс открыли еще и зимний прием в январе. Может, нынче уговорим ее поехать... Присоветуйте ей, Ольга Игнатьевна, Катя очень слушает вас, вы для нее главный авторитет.
– Непременно, Сергей Терентьевич, посоветую, да и доктор Берестов тоже...
– Пожалуйста, не сочтите за труд...
– Да что вы, господь с вами, какой же это труд? У Кати несомненная склонность к медицине, за время работы в больнице она приобрела кое-какие навыки, дважды помогала доктору Берестову оперировать.
– Знаю, она говорила, - и перевел разговор: - Так вы меня через недельку выпишете? Когда вы сказали через десять, я стал дни считать. Три прошло, осталось семь...
Ольга засмеялась.
– Ключица ваша меня не тревожит, а вот ушиб груди...
– Так ведь боли уже не чувствую!
– У вас, Сергей Терентьевич, из горла шла кровь...
– Неужели шла?
– Немного, правда, но шла.
– Отчего бы это?
– испуганно спросил он.
– Ударившись о корягу, сильно ушибли грудь, но пусть это вас не волнует, пройдет.
Он поймал ее на слове:
– Значит, еще не прошло, раз "пройдет"?
Чтобы успокоить его, Ольга сказала обнадеживающе:
– Двадцать первого выпишу, ровно через семь дней! Спокойной вам ночи!
Как ни старался, он долго не мог заснуть. Разговор о дочери невольно вернул его к последним дням Людмилы Афанасьевны, как она в больнице просила Катю: "Слушайся отца, доченька, не оставляй его, смотри за ним..." И Катя, прижавшись заплаканной щекой к ее руке, говорила: "Не уходи, мама, не покидай нас с папкой Щегловым..." И Сергей Терентьевич, все это время как-то державшийся, почувствовал, как у него перехватывает дыхание.
После смерти жены, погруженный, как всегда, в свои неотложные дела, он не так остро чувствовал свою боль. Теперь, в больничной палате, в одиночестве, Щеглов все чаще вспоминал свою Людмилу, и ему почему-то казалось, что он, возможно, где-то недоглядел... Когда они еще жили в Турнине и доктор Окунев, к которому однажды обратилась Людмила, после, с глазу на глаз, высказал ему свои подозрения и советовал везти ее в областную больницу, он, Щеглов, не проявил настойчивости. Но что он мог поделать, когда жена решительно отказалась ехать в город, сказала, что ей гораздо лучше.