– Монсиньор Риго подчеркнул, что письмо должно носить частный характер.

– Разница формальная, но смысл тот же самый. Если бы письмо было официальное, десятки людей имели бы право прочитать его, а так-только избранные. Ну что, я разъяснил тебе?

– Любопытно!
– сказал я.

– Тебе, быть может, кажется несколько старомодным такой порядок выполнения служебных обязанностей. Иными словами, то, что вопрос одновременно рассматривается во многих планах.

Но я как-никак вырос в этой атмосфере и считаю ситуацию вполне естественной и обычной. Признаюсь, что неожиданности и капризы такого порядка вещей по временам бывают невыносимы.

Но тот, кто с ним сжился, не променял бы его ни на какой другой. При таком порядке ни одно дело не бывает заранее предрешено и окончательно утверждено так, чтобы не подлежать пересмотру. Человек никогда не может полностью быть в чем-то уверен, но зато его никогда не оставляют без тени надежды. Это прекрасно! Признайся!

– Но в моем конкретном случае?
– воскликнул я.
– Полная уверенность? Или только тень надежды?

– В данный момент ты можешь считать, что дело полностью и безоговорочно улажено. Я тебе это уже сказал и поздравил с успехом.

– В данный момент?

– Большего ты не можешь требовать! Неужели ты не чувствуешь, что дело выиграно?

Иногда я чувствовал, иногда нет. В отеле "Борромини" я не мог совладать с собой от радости, распиравшей мою грудь. Потом я поддался сомнениям. В начале нашего разговора адвокат Кампилли полностью их развеял. Затем повел себя так, что я снова заколебался. Но под конец, когда мы стали обсуждать

содержание письма монсиньору Риго, оптимизм вернулся ко мне.

Письмо, видимо, получится великолепное-то есть убедительное и тактичное. Но пока что Кампилли не разрешал мне писать.

– Вечером в Остии я набросаю черновик, - сказал он.
– А завтра мы еще раз все обсудим и закончим письмо.

– Быть может, вы захватите с собой мемориал, который я у вас оставил?

– Правильно. Ты тоже его перечитай. Пригодится. Но мы не станем перегружать письмо чрезмерным количеством подробностей.

– Монсиньор Риго настаивал, чтобы письмо было подробное.

– Так только говорится. Письмо не должно быть длинным.

Совершенно достаточно, чтобы в нем было четко выражено отношение твоего отца к данному вопросу. Нам с тобой оно хорошо известно. Мемориал мне отлично все разъяснил. Таким образом, с твоей помощью и в соответствии с правдой я смогу изложить дело так, как нужно. Помнишь, что я тебе сказал, когда ты первый раз пришел ко мне? Я сказал, что, прежде чем мы начнем бороться за какую бы то ни было правду о твоем отце, надо узнать, что монсиньоры в Роте и не в Роте готовы считать правдой. Из того, что ты здесь рассказывал, мне совершенно ясно, что эта правда должна быть обыкновенной и простой.

Такой, какая годится для человека без претензий, желающего только спокойно жить и честно зарабатывать себе на жизнь.

– На отношение отца к этому делу влияют и другие мотивы!

– Я догадываюсь. Пожалуй, ты мне даже говорил о них.

Однако, пока ты находишься в Риме, постарайся о них забыть.

Ты приехал сюда не затем, чтобы знакомить монсиньоров с психологией твоего отца, а только для того; чтобы выиграть его дело. Ты согласен?

– Согласен.

– А подпись твоего отца? Я полагаю, отец снабдил тебя чистыми бланками со своей подписью.

– Да. У меня есть его подпись и на служебном бланке, и на бланке для частных писем.

– Узнаю его! Он всегда был предусмотрительным и точным.

И надо же было именно ему ввязаться в спор со своим епископом.

Ведь он такой осторожный, тактичный!

– В котором часу я должен завтра прийти?

– В одиннадцать. Мы напишем и перепишем. Так, чтобы до часу дня ты успел передать письмо секретарю монсиньора Риго.

– Я несказанно благодарен вам за все.

– А как с пансионатом? Ты переехал в другой пансионат?

– Нет. По-прежнему сижу в "Ванде".

– Что тебе посоветовать? Спрошу у жены. Я что-то не могу вспомнить ни одного хорошего адреса.

Я попросил его не тревожиться, сказал, что охотно буду и дальше жить в "Ванде". Кампилли возразил: из всего, что он слышал, можно сделать вывод, что пансионат очень бедный и скучный. Тогда я ответил, что именно по этой причине мне было бы неприятно съехать оттуда, доставив огорчение людям, которым живется так тяжело.

– Избыток деликатности!
– поморщился Кампилли.
– Не можешь же ты из-за своей чувствительности портить себе пребывание в Риме. Я не заглядываю ни в чей карман, но знаю от жены, что они в общем сводят концы с концами. У пани Рогульской есть кое-какой заработок-она лечит зубы в амбулатории, которую содержат монахини; ее брат зарабатывает на туризме, работая в разных церковных учреждениях, занимающихся организацией паломничества и экскурсий по Риму. Те же учреждения поставляют и клиентуру для "Ванды". Рогульская и Шумовский на очень хорошем счету в этих кругах, и можешь быть совершенно уверен, что им не дадут погибнуть с голоду.

– Ну хорошо, тогда я подумаю, - ответил я.

– А я разузнаю у жены про какой-нибудь пансионат получше.

Мы стали прощаться. Теперь, после того как он дал мне необходимые разъяснения и указания и не ломал голову над формулировками отца де Воса и монсиньора Риго, я особенно хорошо понял, что и для синьора Кампилли, для него лично, были выгодны вести, которые я принес. Когда я к нему явился, он поздравлял меня и радовался одержанным успехам, имея в виду прежде всего отца, а чуточку и меня. Под конец, размышляя о деле, он подумал и о себе. Еще раз обнял меня и сказал: