– Что вы говорите?
– удивился я.
– Уехать?

– Оставим это. Лучше не забегать вперед, чтобы не искушать судьбу. Особенно потому, что теперь шансы на отъезд слабые.

По этой причине и раздражительность обостренная. Примервчерашнее настроение. Не удивляйтесь, пожалуйста, что я вмешиваюсь в чужие дела. Но я живу в пансионате с самого его основания. Мне жаль их всех. Пани Козицкую тоже. И я подумал, что вы вчера могли обидеться. Но, право, на некоторые вещи здесь надо смотреть сквозь пальцы и не придавать им значения. Поэтому я позволил себе посвятить вас в здешние трудности.

– Да я ни на минуту не был в обиде на пани Козицкую, - ответил я ему. Однако я прекрасно понимаю ваши намерения.

Вы все объяснили, спасибо. В случае чего это мне пригодится в будущем. То есть при следующих колкостях пани Козицкой.

Мы оба рассмеялись и встали. Бульдог снова залаял.

Малинский:

– В город?

– В город.

– Подвезти вас?

– Я не могу так злоупотреблять вашей любезностью.

– Я еду в сторону палаццо ди Джустициа.

– А где это?

– Близ Ватикана.

– А я в библиотеку.

– Ватиканскую? Ну тогда вы злоупотребляете моей любезностью в очень скромном размере.

Он высадил меня у ворот святой Анны. Я подождал, пока его машина исчезнет за углом, и двинулся в сторону виллы Кампилли, которая находилась в нескольких сотнях шагов отсюда.

Синьор Кампилли уже подготовил проект письма. Один экземпляр черновика он вручил мне, а с другим сел за письменный стол.

– Читай!
– сказал он.

Я начал читать про себя.

– Нет! Вслух. Фразу за фразой.

После первой или второй паузы он изменил метод.

– Нет. Лучше ознакомься с письмом в целом, а потом мы прочитаем по фразам.

Содержание письма меня поразило. Суть даже не в его смиренном и слащавом тоне и не в подходе к особе епископа Гожелинского, которого Кампилли превратил в добряка, источающего святость и великодушие. Хуже было, что оценка самого конфликта тоже не соответствовала истине. Так, например, распоряжение епископа, данное им своей курии, приобретало превратный смысл. В изложении Кампилли все выглядело так, будто мой отец только догадывался о неблагосклонности епископа. Ни слова о запрещении. Вместо точной информации о факте-жалоба: "Чувствую, что его преосвященство с неприязнью следит за моей работой". Место эго вызвало у меня опасения. В письме не было никаких просьб, никаких пожеланий.

В одной-единственной короткой фразе оно выражало сожаление.

Будь я монсиньором Риго, то, прочитав такое письмо, пожал бы плечами. Чем же он мог помочь моему отцу победить неприязнь епископа? Предоставить дело течению времени, веря, что все постепенно образуется. Ничего больше.

– Ты кончил?

– Да.

– Ну а теперь с самого начала, по фразам.

Я читал, останавливаясь после каждой точки. Он повторял фразу вслед за мной. Потом секунда тишины, размышления и вопрос, а скорее подтверждение с его стороны:

– Это правильно.

– Да, - отзывался я.

Таким путем мы дошли до центрального места, то есть до той фразы, которая мне не нравилась. Не дожидаясь, пока он одобрит ее, я высказал свои сомнения.

– Ты не прав, - возразил Кампилли.
– В письме ни в коем случае не должно быть слова "запрет".

– Но я уже пользовался им в разговоре с монсиньором Риго и представил дело в истинном свете. Епископ издал запрет, и отца не впускают на порог курии, монсиньор это знает. Ведь нельзя же, чтобы устная версия расходилась с письменной!

– Должна расходиться!
– с многозначительным видом возразил Кампилли. Ты сообщил монсиньору Риго, каково положение в действительности, и это в порядке вещей. Но-в письме нам нельзя так писать. Это сразу направит дело по ложному пути.

Процессуальному. Правовому. Пойми же наконец, что верующий, католик, может жаловаться на обхождение, на холодность своего епископа, на то, что он его не понимает, но ни в коем случае не на какой-либо его поступок. Жаловаться на поступок, да еще на поступок епископа, - очень опасно, это дерзость!

– Однако в действительности, то есть фактически...

– Но не формально!
– прервал меня Кампилли.
– Не на бумаге! Для тебя это, быть может, условное различие, но в том мире, с которым^ ты имеешь дело, к написанному слову относятся с величайшей осмотрительностью, признавая между написанным и устным словом почти то же самое различие, что между действием и помыслом.

Мы закончили чтение. Прав он или не прав, установить было невозможно. Однако, несомненно, он обладал опытом. Следовательно, я должен был ему доверять. Кроме того, после всего им сказанного некоторые фразы при повторном чтении уже не резали мой слух. Тон письма был смиренный-да, смиренный, но вместе с тем достойный и внушающий уважение.