И дальше началось то, что и должно было начаться: я, честно говоря, и не сомневалась в этом ни секунды.

Мама, более не обращая никакого внимания на нас с Аленой, величественно, но весьма резво спустилась по лестнице и в мгновение ока сквозь толпу добралась до главного городового, который с прежней невозмутимостью наблюдал за переполохом в его околотке. И тут же, как писали в старинных военных хрониках, "с фурией невероятной, приведя неприятеля в изрядную конфузию", мама ринулась в бой.

Это, конечно, было то еще зрелище и та еще речуга!

Громко и внятно, заставив замолчать и замереть все и вся вокруг, мама мелодичным, хорошо поставленным контральто высказала главному сыщику все, что она думает о работе наших доблестных правоохранительных органов и его, майоровой, деятельности в частности. Начала же мама с того, что припомнила старые добрые времена, когда порядочных молодых людей из приличных семей (читай – детей шишек) нельзя было просто так схватить и заточить в узилище всяким там провинциальным сапогам; а если такое и происходило, то с нарушителями правил игры быстро разбирались. Прямо на уровне райкома или обкома партии. Далее мама прошлась по алпатовской милиции в целом, рассказала, что она думает по поводу двух нераскрытых убийств, и, наконец, стала по косточкам разбирать профессиональные и личные качества майора Терехина.

С каждым маминым словом майор все наливался и наливался кровью, и под конец я уже просто испугалась: либо его сейчас хватит родимчик, либо он бросится на маму и разорвет ее в куски, словно какой-нибудь обезумевший бультерьер.

Я, сама того не замечая, во время маминого парламентского выступления машинально спускалась и спускалась вниз по лестнице и во время ее заключительного слова уже стояла внизу. При этом я не сводила с мамы глаз, радостно внимая ее словам, и наверное поэтому не заметила, как Михайлишин оказался совсем рядом со мной. И его присутствие обнаружила лишь после того, как он пробормотал у меня над ухом:

– Неужели твоя мама не понимает, что ребят привезли сюда только ради их же собственного спокойствия? Чтобы ничего с ними не случилось…

Я повернулась к Антону и спросила, стараясь, чтобы голос у меня звучал поязвительней:

– Привезли или арестовали?

– Но, Стася, ты же все прекрасно понимаешь…

– И меня ты сюда приволок тоже ради моего спокойствия? И позволил своему отвратительному майору запугивать меня только для того, чтобы я успокоилась? После того как у меня чуть ли не на глазах убили человека?!

Он не ответил и, надо сказать, здорово смутился. Глаза отвел в сторону. Ему явно было стыдно. Это мне понравилось – не до конца забурился в свою работу мужик.

Удовлетворившись своей праведной отповедью, я гордо отвернулась от него. А тут и мама закончила свою речь. Потому что на сцене появилось новое действующее лицо в сопровождении двух милиционеров в штатском. И судя по тому, как подтянулись все милиционеры, да и еще по количеству звездочек на погонах появившегося (кажется, подполковник, я плохо разбираюсь в их милицейской иерархии), явилось большое начальство местного значения. В лице толстенького дядечки в выглаженной форме и фуражке, натянутой на уши. Мама, немедленно сориентировавшись, тут же переключилась на этого, главного, в форме.

Дядечка оказался человеком сообразительным, быстро понял, что лучше спустить дело на тормозах, и не прошло пяти минут, как инцидент был исчерпан. Все были отпущены по домам. Вернее – в наш дом, потому что мама безапелляционно заявила, что "все дети сегодня будут ночевать у меня дома" и она глаз с нас не спустит. Собственно говоря, это и оказалось главным доводом, который убедил милицейское начальство отпустить нашу шайку-лейку. Как ни бубнил недовольно пенек-майор: видать, он хотел еще и допросить ребят. Совсем, видать, обалдел, бедняга, на своей собачьей службе.

А еще пять минут спустя мы все, и ребята, и моя родня, вывалились из отдела на ночную улицу – вырвавшиеся на свободу заключенные. За шумом и радостными воплями, которые сопровождали освобождение из узилища, я как-то и забыла, почему, собственно, здесь очутилась. Напомнила мне об этом все та же почти круглая бело-голубая луна, сумрачно нависшая над самым коньком милицейской крыши.

Меня передернуло от внезапного озноба.

И сразу все вспомнилось: ночная прогулка к озеру, возвращение, невидимый преследователь.

Там, на лесной тропинке, во мне что-то на время изменилось. Ровно на то время, пока я по ней шла, а потом, перепуганная до чертиков, влетела в родной дом. Честное слово. Словно в лесу в меня попыталось вползти – и вползло – какое-то мерзкое существо, внушающее беспричинный страх. Вспомнилось и тогдашнее мое состояние, и страх, и лунный свет… Но при чем здесь луна? Что-то там было еще. И кто-то. Он – или оно – точно не был человеком. Теперь я чувствовала, что пропустила какую-то важную особенность в том своем изменившемся состоянии, пропустила что-то такое, что могло бы подсказать ответы на многие мои вопросы. По крайней мере на два: кто и почему за мной бежал. А сейчас я уже не могла эту особенность вспомнить и сформулировать. Она ушла без следа. Но я по-прежнему была уверена, что именно за мной охотился этот…