– Значит, как ты весьма образно выразилась, вокруг нас становится сыровато… Понимаешь, Станислава, пока я подозреваю – не более того, – что убийца, возможно, находится где-то рядом. Не исключено, что это кто-то из наших общих знакомых. Конечно, события произошли страшные… И действительно – сначала я, потом ты внезапно становимся чуть ли не единственными свидетелями, которые к тому же последними видели обеих жертв в живых. Отсюда, естественно, и столь повышенное внимание сыщиков к нашим персонам. Это, разумеется, малоприятно. Но, дорогая моя, объяснение рано или поздно будет найдено.

– Ты думаешь, они его поймают? – перебила я.

– Я тебе этого не говорил. Но искренне надеюсь, что так и случится. Опять же – рано или поздно.

– Ну да! Как же, поймают, держи карман шире. Я лично в это не верю ни секунды. А пока что получается, что этот мерзкий майор считает тебя и меня чуть ли не убийцами!

– Это не так, – мягко сказал дед.

– Так, так. Он нам с тобой нервы понапрасну треплет, а количество трупаков в нашем тихом поселке растет не по дням, а по часам! Мне это начинает слегка не нравиться.

– Крепкие у тебя нервы, Станислава, – неодобрительно заметил дед, стряхивая пепел с папиросы. – Ты ведь довольно хорошо знала покойного Игоря Андреевича?

– Ты, между прочим, тоже прекрасно знал дядю Ваню Пахомова – и тоже вполне спокоен, – парировала я.

– Я – мужчина.

– А я женщина. И что из этого следует? Я что, по-твоему, должна сейчас в истерике биться? Рыдать навзрыд? Глупости все это. И скрытая дискриминация по признакам пола. К тому же – как давно выяснила моя мать, а твоя невестка – я вся не в отца, а в тебя. Умная, хладнокровная и циничная. Доминантные гены, третье поколение, все по науке. Привет от Грегора Иоганна Менделя.

– Привет принят, – улыбнулся дед. – Но я повторяю – особого повода для беспокойства пока нет. Да, бывают преступления, совершенные практически в одном месте и одно за другим. В жизни, прости за банальность, случаются еще и не такие невероятные совпадения. Но в этом деле ни мы, ни наша семья не замешаны, ты это знаешь не хуже меня. Так что все образуется, поверь.

– Ты меня просто успокаиваешь, как маленькую, – пробубнила я, отхлебывая кофе. – А мне уже не десять лет.

– Тебе больше, я знаю.

– А мама вообще уже вторые сутки надо мной трясется, как не знаю кто, – продолжала я обиженно. – Словно ни на кого иного, как именно на ее несчастную дочку убийца объявил охоту во всероссийском масштабе. Бред сивой кобылы! Дед, ты-то хоть понимаешь, что не за мной убийца бегает, а за кем-то другим. Я ведь на самом деле просто случайный свидетель.

– Хорошо, хорошо, свидетель, – примиряюще сказал дед. – Я тоже свидетель. Но как бы то ни было, Станислава, я настоятельно прошу тебя: поосторожней. Пока все не прояснится, пожалуйста, больше никаких ночных прогулок и пикников. – Дед устало потер глаза и внезапно добавил:

– Дай честное благородное слово, что ты выполнишь мою просьбу.

И замолчал, исподлобья глядя на меня. Я тоже молчала, недовольно уставившись на деда. Меня совсем не устраивала его неожиданная просьба. Дело в том, что так уж у нас с ним повелось с детства: если кто давал "честное благородное", то выполнялось оно неукоснительно, и никакие ссылки на обстоятельства не могли его нарушить. Врать деду мне не хотелось, но и честное благородное слово я ему дать не могла: тогда мне пришлось бы с заходом солнца запираться в четырех стенах. Или завтра же ехать в Москву. Но ни того ни другого мне не хотелось – по особым соображениям.

– Не могу, – в конце концов коротко ответилая.

– По крайней мере ты ответила честно, – вздохнул дед и снова замолчал.

Я уставилась в чашку с кофе. А что я могла сказать?

– Тогда, пожалуйста, ответь мне на другой вопрос.

– Какой? – подняла я голову.

Дед чуть помедлил и сказал:

– Что произошло вчера вечером, когда ты шла с Марьина озера домой?

Святые угодники!

Неужели Антон не сдержал слова и все ему рассказал? Но когда он успел?! Ведь Михайлишин практически все время был рядом со мной – и в доме у родителей, и в милиции. Но тогда кто? Маме и папе я ничегошеньки не говорила. А больше никто про мои ночные страхи и не знал. Значит, дед сам догадался. Ну что ж, немудрено: меня всегда поражала дедова способность к дедуктивному мышлению. Ему бы в сыщики податься, большую карьеру мог сделать.

Я посмотрела на деда. Он терпеливо ждал. И тогда я почти слово в слово повторила фразу, которую не так давно сказала Антону Михайлишину:

– Дед, дай мне слово, что ты не будешь смеяться над тем, что я тебе сейчас расскажу.

И умница дед тут же ответил:

– Честное благородное, не буду.

Мое сбивчивое повествование уложилось в четверть часа. Дед слушал чрезвычайно внимательно, не перебивал, не хмыкал недоверчиво. Только время от времени делал какие-то пометки на чистом листе блокнота. Когда я закончила, он прикурил новую папиросу, долго молчал, а потом произнес нечто не совсем понятное. Но слова его удивили меня и насторожили. И я их запомнила сразу. Вот что он сказал, затягиваясь ароматным дымком: