Тамбурин зазвенел воинственным стаккато, и монах встал, вызывающе выпрямившись, как бы давая отпор невидимому противнику:

— Я, не знающий страха, попираю ногами собственное "я" и демонов…

Затем начался ритуальный танец. Каждое восклицание «я попираю ногами» он сопровождал топтанием и ритуальными выкриками. Его вопли усиливались и стали оглушительными.

Худой высокий монах был возбужден. Его взор обращался то к расчлененному трупу, то к той части горизонта, где обманчивый свет лунного сияния видоизменял и делал расплывчатыми все очертания, превращая ландшафт в неверное тусклое марево..

Что было делать ? Вторая часть обряда должна была совершиться в палатке. Там я уже ничего не увидела: до меня лишь доносилось невнятное бормотание священных текстов, прерываемое звуками вроде жалобных стонов.

Стараясь не шуметь, я выбралась из своего убежища.

Вдруг раздалось глухое рычание, и мимо промелькнула тень какого-то зверя. Я потревожила волка. До сих пор его отпугивал поднятый монахом ритуальный шум. Но теперь, когда опять воцарилась привычная тишина, волк отважился подойти ближе к предназначенному для него и его собратьев угощению.

Я уже спускалась по горному склону, когда меня остановил донесшийся сюда вопль.

— Я плачу долги. Насыщайтесь моей плотью! — зазывал монах. — Идите сюда, голодные демоны! На этом пиру плоть моя превратится в самые лакомые яства для вас. Вот плодородные нивы, зеленые леса, цветущие сады, пища чистая и кровавая, вот одежды, целебные лекарства. Берите, вкушайте!

Это были слова ритуальных заклинаний. Монах дико закричал и вскочил на ноги так порывисто, что ударился головой о верх палатки, и она обрушилась на него.

Несколько мгновений он барахтался под полотном палатки, потом вынырнул из-под него с искаженным лицом, воя и корчась, будто весь во власти невыносимых страданий.

Теперь я поняла, что такое обряд тшед для тех, кто подпадает под гипноз ритуала. Не было ни малейшего сомнения, что несчастный действительно переживал все муки раздираемого на части и пожираемого заживо страшными чудовищами существа.

Дико озираясь, монах обращался к невидимым существам. Казалось, его обступила целая толпа пришельцев из иных миров и он созерцает странные нездешние видения.

Зрелище это не лишено интереса, но я была не в силах далее наблюдать его хладнокровно.

Несчастный убивал себя своим загробным «спортом».

Мне очень хотелось избавить юношу от раздиравшего его кошмара, но я колебалась, зная, что всякое вмешательство означает нарушение установленного правила: «Начавшие обряд тшед должны закончить его самостоятельно».

Пока я пребывала в нерешительности, до меня донеслось рычание волка. Зверь стоял над нами на вершине утеса и, застыв на месте, ощетинившись, вперил взгляд в неведомое, будто и он тоже видел что-то непостижимо страшное.

Молодой монах продолжал корчиться, словно бесноватый, и издавать вопли мученика на костре.

Я больше не могла выдержать и бросилась с нему.

Но едва я попала в поле его зрения, как он принялся зазывать меня неистовыми жестами:

— О, приди, алчущий! Пожирай мое тело, пей мою кровь!

Он принял меня за демона!

Как мне ни было его жаль, я чуть не расхохоталась.

— Успокойтесь, здесь нет никаких демонов. Перед вами преподобная женщина-лама. Вы меня знаете.

Но он, очевидно, ничего не слышал и продолжал предлагать себя на ужин.

Мне пришло в голову, что в лунном сиянии тога придает мне сходство с призраком. Сбросив ее с плеч на землю, я тихо заговорила:

— Посмотрите на меня. Теперь узнаете ?

Но это был глас вопиющего в пустыне. Несчастный продолжал бредить.

Он простирал руки к моей невинной тоге и взывал к ней, как запоздавшему на пир демону.

Не нужно было вмешиваться: я только еще больше разволновала этого несчастного.

Пока я размышляла, что делать, направлявшийся ко мне неверными шагами монах споткнулся, тяжело рухнул на землю и замер. Очевидно, он был в глубоком обмороке. Я следила за ним: не поднимется ли? Но подойти ближе не решалась, чтобы еще больше не напугать его. Наконец он зашевелился, и я сочла за лучшее удалиться".