И никогда в жизни Леонид не разговаривал с братом о Боге.

Чуждо это было Николаю. Кто Бог партийному вождю почтового щика? И где его храм?..

А Николая словно понесло и не мог он остановиться:

– Вот есть же люди, Иван Степаныч, понять их не могу, с двойным дном что ли, ненадежные, снаружи одни, внутри другие. Или поэты все такие?..

Враз обрывался суетливый клекот

и застывали, тихли звери

играл на клавесине Моцарт.

Молчал Сальери.

Иван Степанович посмотрел на Леонида.

– Издаетесь?

– Сборник...
– тягостно отозвался Леонид.

– Представляю себе...
– сказал Иван Степанович.

Гость не закончил, повисла пауза, которая словно обнажила и без того голого Николая - бестактность его слов, его поступка. Так показалось Леониду.

Петухов с Голубовичем иначе восприняли ситуацию. "Князь" профессионально споро разлил очередную и, как обычно, Гостю и шефу на малость, но побольше. Петухов же поднял свой стакан торжественно, как тамада в застолье:

– Я спросил у мудрейшего: "Что ты извлек из своих манускриптов?" Мудрейший изрек: "Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной по ночам от премудрости книжной далек!"

– Хайям?
– улыбнулся Гость.

– Вот это стихи!
– натужно весело восхитился Николай.
– Вот это поэзия!
– победоносно глянул он на Леонида.
– Налей-ка водички Иван Степанычу, запить, - указал он Голубовичу.

– Вода не утоляет жажды - я помню пил ее однажды, - неожиданно прорезался голос у Голубовича.

Рассмеялись, выпили, напряженный момент миновал, но терпкий привкус горечи не покидал Леонида - и водка казалась некрепкой, и закуска невкусной. Его настроение усугубил Иван Степанович:

– Большая разница у вас с братом?
– имея ввиду возраст, спросил он Леонида, когда они остались наедине в парной.

– Разница?... Смотря в чем...

– И то верно, - деликатно согласился Гость.

Глава шестая

То траурен, как дух погоста,

то отрешен, как инок в вере,

смеялся, озаряясь, Моцарт.

Мрачнел Сальери.

Одеяло тяжелое, ватный слон, давит и душно, душно. Веки опущены, а глаза не спят, по черному мечутся красные иероглифы, они складываются в строчки письма.

Брату.

"Прочти это не при всех... Ни при ком... Один на один..."

Леонид перестал ощущать тяжесть одеяла и вроде бы успокоился - вот и найден выход, он напишет письмо Николаю, тот прочтет и поймет...

"Говорю сгоряча, после бани все-таки. Иван Степанович, чужой человек, но он-то и стал для меня зеркалом происходящего, его глазами я увидел нас с тобой со стороны..."

А дальше где найти те единственные слова, чтобы разом объяли переживаемое годами, какие доводы привести...

"Откуда в тебе такая душевная черствость? Крестик мой - мой крест и ничей больше. Его коснуться - осквернить святое, в глубине души спрятанное. Он света не знает иного, кроме Божьего..."

И опять воспаленно вспыхнула, взметнулась обида и сожгла в дым, обессилила слова изреченные, ставшие ложью... Уже не письмо, а жаркий спор-монолог терзал Леонида в ночи. Он поначалу, как казалось ему, спокойно и рассудительно убеждал Николая, а потом распалялся и разом все обрывалось - ответа не было и не могло быть. Леонид переворачивался на другой бок и снова возникало...

... как они с Николаем завершили небольшую сделку, по которой заказчик остался должен еще двести тысяч рублей и Николай тогда сказал, как считаешь, может, хрен с ними, с этими копейками, пусть мужики тоже порадуются...

... как Леонид не выдержал - лучше бы отдал мне. Николай сразу скис, опять ты про свои писания... Вместо того, чтобы... лучше о детях наших вспомнил бы... Я же только ради них стараюсь и пока их не обеспечу...

... как на дне рождения Николая...

.. как на своем дне рождения в родственном застолье Леонид говорил Николаю о цели и смысле жизни своей, но ответа так и не услышал...

Может быть, ответ прозвучал в бане?.. Нет, раньше, гораздо раньше, подумал Леонид, еще когда был жив отец. Из глубоко запрятанного уголка памяти всплыло недоуменное потрясение, испытанное Леонидом в те дни, когда он пришел в книжный магазин и спросил продавца отдела поэзии, где можно получить авторские экземпляры своей книжки. Продавец, молодой парнишка в очках, вдруг широко заулыбался и застенчиво попросил автограф. Леонид впервые в жизни растерянно смотрел на титульный лист со своим именем и все никак не мог сообразить, что же пожелать своему первому, такому незнакомому и такому дорогому читателю. И директор магазина, немолодая женщина, маково вспыхнула, как девочка, узнав, что Леонид и есть тот самый...