Чтобы насолить столичному другу, джунглевый диктатор взял в плен двадцать четыре советских специалиста, которые оказывали техническое содействие в поисках полезных ископаемых где-то в провинции. Мог бы взять и двадцать пять, но, как рассказывал двадцать пятый, он спрятался в ванной и стоял там, дрожа за дверью, в которую вошел черный в пятнисто-зеленой форме, посмотрел на него, махнул небрежно рукой и вышел - хватит и двадцати четырех. Джунгли, к сожалению, не кондиционированы, в них летают мухи це-це, разносящие сонную болезнь, и малярийные комары, в воде плавают амебы, от которых гибнут белые люди, а по земле ползают змеи и бегают ядовитые сороконожки.

Двадцать четыре их было, двадцать четыре - дети своих родителей, братья и мужья, отцы и, главное, сыновья Отчизны. Они исчезли в зеленом аде и никто о них не заявил, не выразил протеста, потому что эта далекая африканская страна должна была строить социализм, а столичный черный выпускник ВПШ не удосужился не только выразить свои искренние соболезнования, но даже не нашел времени посетить советский павильон хотя бы из чисто политесных соображений. А мы сидели в африканской духоте, потные от влажного океана, в пиджаках, белых рубашках и галстуках, демонстрируя свои экспортные экспонаты и приветливо осведомляясь о здоровье заместителя директора по общим вопросам, который накануне принял на грудь больше, чем мог осилить.

Но то было когда-то, а пока я был откомандирован от торгпредства в помощь пресс-центру местной международной ярмарки и в первый же день услышал гулкий женский голос, разнесший по павильону:

– Истомин Валерий Сергеевич! Срочно зайдите в дирекцию.

Прошагал по красным коврам мимо стендов с экспортными образцами и зашел в выгородку рядом с панорамой Красной площади.

За столом восседал крепко сложенный крупноголовый человек, которого я не видел почти десять лет, - Антон Бойко, с которым мы сошлись на одной из выставок.

– Валерьяно!
– распростер он объятия, не вылезая из кресла.

Так кричат клоуны в цирке: Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом!

И что за дурацкая привычка давать клички да еще на иностранный манер?

Антон театральным жестом протянул руки к секретарше:

– Марго! Это мой самый близкий друг Валерьяно, мы с ним когда-то... у-у-у... помнишь, старина?

– Сам ты Антониони, - не остался в долгу я.

Двойственное у меня к нему было отношение. Каста директоров международных выставок и ярмарок - особая. На какое-то время заграницей директор вместе с парторгом и замом по общим вопросам был властен над теми, кто попал в число командированных. С другой стороны, он также зависел от той характеристики, которую ему даст его же зам, он зависел от настроения и впечатления, которое производит совэкспозиция на членов правительственной делегации, которая обычно приурочивала свой визит в страну в период выставки, особенно национальной, и должен был ладить с руководством экспозиции какой-нибудь республики, входящей своим национальным колоритом в пестрый спектр совпавильона. А там в числе стендистов были и представители республиканских совминов и свои сотрудники КГБ.

Необходимость быть для своих подопечных и отцом родным, и строгим хозяином, и советчиком, и ответственным за быт, и следящим за нравственностью путем естественного отбора отсеивала из директоров людей контактных, психологов советской души, пьющих при необходимости до положения риз, но никогда не теряющих контроля над собой и никому не верящих. Даже самому себе.

Мгновенная реакция, учет расстановки сил и сфер влияния, расчет следующего хода за собеседника и собутыльника - и так годами. Плюс калейдоскоп стран, валютные переговоры, во время которых нередко фирма может вручить дорогой презент, и надо иметь достаточную дальнозоркость, чтобы не прикарманить его, а сдать завхозу под расписку с визой зама по общим вопросам.

По горло хватало директорам и своих собственных интриг - одно дело тащить на своем горбу советскую экспозицию Лейпцигской ярмарки, где платят соцвалютой, но куда приезжает целый состав командированных и правительственная делегация обязательно на высшем уровне, другое дело - поучаствовать во всемирной "ЭКСПО" в Японии с экспозицией, воспевающей, в основном, наши достижения в космосе.

И все-таки наши отношения с Антоном были достаточно теплыми. Радушный, хлебосольный, организовавший тут же чай-кофе, бутерброды с красной икрой, насчет выпить, к сожалению, ни-ни, указ, сам понимаешь, Антон выказывал мне всяческое уважение, заливисто хохотал и только время от времени сквозь бурный поток его белозубой энергии проглядывали маленькие глазки, в которых таился ледок настороженности.

– Рассказывай, как ты тут устроился?
– он резко понизил голос и склонился ко мне через стол.
– Торгпред как к тебе относится?

– Да вроде бы хорошо.

– Он на меня тоже неплохое впечатление произвел. Незлой мужик. Так, так... Значит, Валерьяно, уехал от перестройки на постоянку зарубеж. Следовательно, женат. Ты же вдовец был, помнишь, мы тебе дочку замминистра сватали, она у нас переводчицей работала?

Меня всегда потрясала память директоров на лица, даты, судьбы.

– Ты прав, Антон, женат. Одиннадцать лет искал невесту и нашел-таки.

Заговорили об общих знакомых.

– А помнишь Крючкова, парторга нашей выставки? Должен помнить. В очках, шустрый такой. Как зальет глаза, все за советскую власть горой стоял, вплоть до мордобоя, наша партия, наша партия, коммунисты вперед... Так вот он, не поверишь, сбежал, да-да, весь ушел, с концами. Его финансовым директором на акционерное общество в Европу отправили, он и утек, да еще здоровый кусок от капиталов этого общества прихватил, во жук, гнида партийная, скольких он загубил, когда мы характеристики писали. А ведь зам по общим вопросам уже тогда чуял неладное. Я говорю заму, я бы Крючкова в разведку с собой не взял, а зам усмехнулся и говорит, если Крючкова в разведку пошлют, то он не вернется.