Воздав Раме такой салют, мы распрощались с Ситой и вернулись домой, где тоже зажгли свечки на балконе и выпили по маленькой за здоровье, счастье и благополучие наших.

Глава тридцать первая

Все реже тучи грозовыми валами ходили по небу, вовсю сияло солнце, но не раскаленное, а успокоенное, осеннее. Прошел сезон дождей, наступили благостные дни. Именно в этот период ежегодно проводилась местная международная ярмарка. В ней, как в еще сорока подобных, принимал участие своей экспозицией и Советский Союз. Международный рынок, естественно для своей сущности, требовал межстрановых, межконтинентальных контактов, обмена информацией, наглядной демонстрации новинок. Наша супер-держава со своей плановой экономикой, где якобы все должно быть подсчитано и распределено от космического корабля до пуговицы на кальсонах, никак не вписывалось в живой, саморегулирующийся механизм экономической свободы, но престиж есть престиж, а поездка за рубеж - существенная добавка в бюджет выезжающих директора, начальника раздела, стендиста и переводчика.

Для организации и проведения столь ответственных мероприятий было создано подразделение, которое каждый раз начинало свою работу с запроса - а что бы такое-эдакое в состоянии продемонстрировать наша индустрия, чтоб и в грязь лицом не ударить и не явиться на посмешище всему миру с тем, что давным-давно освоено на "диком" Западе или цельностянуто с его же продукции.

Показывать себя должно была в основном промышленность, потому как сельскому хозяйству, кроме загубленных, потравленных зе мель, разваленных скотных дворов и разбитых дорог, хвастаться было нечем. Промышленность чесала в потылице и говорила в конце концов - есть вот автомат для производства пончиков, а можно и установку непрерывной разливки стали или какую-другую технологию... Затем социндустрия создавала образец. В прямом и образцовом смысле. Он был уникален, то есть в единственном экземпляре, он носил гордую приставку "экспортный", то есть в чем-то мог тягаться с зарубежными аналогами, он был крашен и вылизан - не то, что его отечественные родственники. К образцу приставлялась команда, но не из тех, кто его изобретал, и не из тех, кто его делал, а чаще всего директор или главный инженер, его боевой завхоз и особа женского пола, чаще всего с хорошими тактико-техническими данными.

Отдельные группки сбивались в большую стаю - коллектив совграждан соучастников советской экспозиции. Теперь они попадали в ведение и под опеку дирекции выставки и, как во всяком совколлективе, имели своего начальника, своего парторга и своего работника Комитета Государственной Безопасности, КГБ, "кей-джи-би", Комитета Глубинного Бурения, как его расшифровывали еще гуляющие на свободе остряки. Обычно сотрудник комитета занимал скромную должность заместителя директора по общим вопросам.

От этой, далеко не святой, троицы - от директора, от парторга и от заместителя по общим вопросам и зависела судьба приехавших с экспортным образцом, потому что по окончании выставки или ярмарки писалась характеристика, да не одна, а две - для отдела кадров вышестоящей организации и в архив КГБ. Могли указать, что "замечаний по поведению заграницей не имеет", а могли и приписать, что "злоупотребляет алкогольными напитками", читай, не просыхает, и это будет скорее легкая укоризна, чем наказание. Хуже - аморальный проступок, половая связь, от которой шаг до измены не только супруге, но и Родине. И уж совсем плохо - какие-то непонятные контакты с иностранцами. Приехал за рубеж - сиди в совпавильоне, на своем стенде, раздавай буклеты, вернувшись в гостиницу на автобусе со всем коллективом, съешь суп из кубика, растворенного в разогретом кипятильником стакане воды, и сиди в номере, жди, когда тебя по-дружески навестят парторг или зам по общим вопросам.

В той же Аргентине зам по общим вопросам ежедневно, вернее, ежевечерне собирал совколлектив и произносил одну и ту же фразу, ставшую крылатой:

– Самое главное, товарищи, что на сегодняшний день еще ничего плохого не случилось...

Плохого, действительно, не было, если не считать одного происшествия. Как всегда, на ровном месте и там, где никто ничего предосудительного не видел. Военная хунта, пришедшая к власти после Перона, лимитировала наши передвижения границами федеральной столицы. Где эти границы, понятия никто не имел, но расписку о невыезде дал каждый персонально. А тут в павильон пришла какая-то кожевенная фирма и пригласила на осмотр своей фабрики да с обедом. Суп из кубика, конечно же, хорош, но обед да еще со стаканом, да еще на халяву - о, это сладкое слово "Халява"!
– несравненно лучше. И собралась команда человек десять, в том числе и из торгпредства, те-то уж знали, где пролегает эта граница, и главное, среди них зам по общим вопросам.

Посмотрели фабрику, все как полагается, и стакан был, и не один. Торгпредский и еще кто-то уехали, а оставшихся семерых пригласили на осмотр еще одной фабрики с той же, а может быть, еще более заманчивой программой. Осмотрели производство и сели за богато сервированный стол. Но перед сладким вошли высокорослые смуглые ребята в беретах с автоматами наперевес, и наши семеро, заложив руки за голову, отправились на десерт в тюрьму.

Начальник этого милого заведения сидел в своем кабинете, а на стене висели семь портретов в траурных рамках - ровно столько поубивали его предшественников за последние год-полтора. Начальник явно предпочитал сидеть живым в кресле, чем быть восьмым в картинной галерее, и потому искренне ненавидел всех, кто нарушал распорядок и режим. Да еще на международном уровне.

Начав свою речь в назидательных тонах, он сказал, что закон - есть закон, а закон военных - это как устав, а за нарушение устава должно последовать самое суровое наказание, и, постепенно раскаляясь, дошел до крика, что мы, мол, никому не позволим, что мы, мол, не потерпим, что мы, мол, требуем уважения, пусть попробуют с нами не считаться, и привел самый сокрушительный с его точки зрения довод:

– Нас двадцать пять миллионов!

На что Володя Нечипоренко, бугай килограмм на сто двадцать, которого все нежно звали Вова, удивился с детской улыбкой:

– А шо он тужится? Их двадцать пять, а нас двести пятьдесят.

После чего начальник осекся, задумался и примолк.

В конце концов приехал консул, наших отпустили, но на следующий день газеты пестрели заголовками: "Семеро советских высланы из страны!", "Посольство СССР говорит НЕТ!", "Попытка нарушить наши границы сорвана!"

Суть заметки "Посольство СССР говорит НЕТ!" сводилось к следующему: узнав о злостном нарушении, наш корреспондент отправился в советское посольство и на вопрос, будет ли какой-нибудь комментарий к происшедшему, кто-то, открывший дверь на звонок корреспондента, ответил: "Нет".

Наших не выслали и вообще все обошлось, возможно и потому, что в группе был зам по общим вопросам. Кстати, на очередном ежевечернем собрании он с непроницаемым видом произнес сакраментальную фразу:

– Самое главное, товарищи, что пока ничего страшного не случилось.

А ведь он был прав. Все хорошо, что хорошо кончается, но все кончается хорошо. Есть в Африке страна, где правили два черных коммуниста. Оба закончили Высшую партийную школу в Москве, были друзьями, а вернувшись домой, не поделили власть и один остался во главе официального кабинета, а другой ушел в оппозицию, то есть в джунгли. Страна разделилась надвое - в столице и главных портах царил один, в джунглях - другой.