Аполлинарий тоже глянул: сначала себе в душу, потом на небо - увидел вынырнувший из-за сизых туч бешеный желтый глаз луны и тихо с чувством завыл.

Порыв ветра взметнул искры угасающего костра, высветив пустынную улицу, где по грязной мостовой грустно кружили бледными призраками использованные одноразовые стаканчики, таинственно шелестя измятыми боками...

Баттерфляй, зябко кутаясь в заботливо наброшенное на ее многострадальные плечи благородным Мефодием небольшое клетчатое одеяло (а быть может огромный шерстяной носовой платок) отвернулась от прошлого, оказавшись, естественно, к нему гибкой изящной спиной, а к будущему, следовательно, не менее адекватным лицом, которое тут же стало печальным и невольно тоже обратилось к небесам. Мелодичный, чуть хрипловатый вой мадам Баттерфляй вплелся вторым голосом в первый, жалобный с подвизгиванием, издаваемый Аполлинарием. Мефодий извлек из заднего кармана большую пластиковую расческу, подарок по линии гуманитарной помощи от слаборазвитых народов севера, братьям из средней полосы материального достатка, и стал негромко аккомпанировать, ненавязчиво отбивая ритм левой задней ногой.

Раз-два-три! Раз-два-три...

А В ЭТО ВРЕМЯ в пампасах висела гнетущая тишина, хотя над пампасами светили почти те же самые звезды, но тем ни менее там в пампасах было тихо как в гробу!

Здесь же чарующие звуки извлекаемые из расчески и Аполлинария, а так же мадам Баттерфляй неслись по пустынной улице, залетали в безлюдные переулки и кружились на безмятежно дремлющих проплешинах площадей...

Зябнет зяблик в зыбком звуке,

Тьма по темечку стучит,

А поэт потеет в муке,

Страстно стонет и мычит!

– негромко и грустно прокомментировал общую картину небольшой толстый мужчина, обильно поросший густым неухоженным диким волосом, стараясь по возможности не нарушать очарования порожденного слаженностью душевных порывов, случайно зародившейся в ночи триады.

Аполлинарий Грызюк робко замер, оборвав крик души на самой высокой ноте и гулко ткнулся головой в дипломат уютно пристроенный на коленях. Мадам Баттерфляй тоже умолкла, лишь смахнула украдкой предательски набежавшую слезу.

А Мефодий доиграл таки песнь до конца и лишь потом обернул просветлевший лик к вновь прибывшему:

– Чего вылупился, семистопный?

– Я - местный гений, - скромно сказал толстяк, потупив взор, тем более, что так, в "сектор обстрела" попадали обнаженные колени мадам Баттерфляй, - на сексуально - поэтическом фронте. Я тоже пою... про себя. А стихи из меня так и прут! Вот например...

Семистопный вскинул руку и, не отрывая взгляда от колен мадам Баттерфляй, продекламировал:

Как Олоферн склоняю выю,

Ища покой в твоих коленях.

А ты в ответ: "Помой мол шею"...

С тех пор я ем одни пельмени!

– А колбасу не едите?
– глухо, но с надеждой спросил Аполлинарий, не отрывая отяжелевшей головы от дипломата.

– Нет! Это противоречит моим эстетическим нормам.

– И это хорошо, - вздохнул Аполлинарий, - и это - правильно!

– Про колени - это вы здорово, - тревожно сказала мадам Баттерфляй, а вот про душу у вас что нибудь есть?

– Сколько душе угодно!
– самоуверенно заявил Семистопный.
– Вот хотя бы это...

Когда душа дышать устала,

А впереди лишь дождь и тьма

– Та залезай под одеяло

И согреши в объятиях сна!

– Ведь все равно тебе хана!
– подытожил, всхлипывая Аполлинарий Грызюк, все еще не отрывая головы от дипломата.

– Не-а!
– задорно откликнулся неунывающий Семистопный.
– Ведь подовспрявши ото сна, ты вдруг поймешь - УЖЕ ВЕСНА!

– Осень, однако, пока на дворе, - миролюбиво проворчал Мефодий Угуев, ковыряя палочкой в костре.
– Дуют студеные ветры, следом зима прикатит в декабре - лучшие песенки спеты!

– Отчасти вы конечно правы, - откликнулся Семистопный, - но!!!

Ты оглянись лишь на пройденный путь,

И хоть прикинь сколько мы напахали!

Трем поколениям все удобрять

Времени хватит едва ли!!!

– Эх вы, гуппии вуалехвостые!
– заголосила вдруг в тоске мадам Баттерфляй.
– Опять на нерест пошли! Неужели никто крохотной беззащитной перед силами природы дафнии не может поднести стаканчик ацидофилена или хотя бы аэрина паршивого?!!

– У меня только кефир, да и тот обезжиренный, - слабо откликнулся Аполлинарий Грызюк, - а стаканчиков и вовсе нет.

– Стаканчики есть у меня, - встрепенулся поэт, - лишь бы кефира на всех хватило.

– У меня этого кефира полно! Хоть залейся!!!
– мрачно сказал Аполлинарий Грызюк.
– Полный дипломат. Я его всегда с собой таскаю. Я теперь без этого кефира вообще жить не могу!

– Тогда наливай, - величаво скомандовал Мефодий Угуев, извлекая из-за пазухи надкушенный колбасный батон и четыре свежепросоленные банана. Пока луна такая полная...

– Эх-х-х-х!!!
– разухабисто сказал Семистопный, вытер рукавом финского костюма алые уста и с чувством мажорно икнул: