– Какой еще Балахан?

– Своего зятя Балахана не узнаешь?

– А-а-а... Так и скажи. Какими судьбами? К добру ли? Откуда солнце взошло сегодня, что ты вспомнил?

– Я понимаю... Я виноват. Работа такая - вздохнуть некогда. Каждый день собираюсь зайти - не получается. Но я в курсе - температура, давление... Требую от Назили ежедневную сводку!..

– Постой, постой. Что ты вдруг на ночь глядя чуткость решил проявить? Говори сразу, что случилось, что надо. Ты же меня знаешь - не терплю пустой болтовни. Ну?

– Да, да. Большая неприятность. Прошу, слушай внимательно, отец.

Хосров ни разу не прервал его, ответил коротко, с нервным смешком.

– Хорошо. Понял. Не разводи панику. Назиля просто попугать тебя захотела. Такой глупости она не сделает. Я не допущу. Чего мы с тобой оба стоим, отец и муж, если уступим женскому капризу? Придет, все равно придет. Я позвоню тебе потом.

Балахан в изнеможении плюхнулся в кресло. Крепкий старик Хосров, голыми руками не возьмешь. Больной, едва ходит, а его, здорового, утешает. Вот это человек! Значит, чувствует свою силу.

Ему стало стыдно за собственную трусость. Он почти с завистью думал о внутренней выдержке тестя. Что питает его самоуверенность? Ведь если Назиля заявит громко о серой папке, не только Балахану расплачиваться... Ему бы такое завидное спокойствие. Кажется, на Хосрова можно рассчитывать. Правда, не у дел бывший военком, но связи у него могучие. А если... если ему не удастся образумить свою взбалмошную дочь... Что будет? Ничего не будет. Ни положения, ни должности, ни этой квартиры... Придется продать "Волгу", затаиться где-нибудь в районе, жить тихо, не бросаясь в глаза. У Хосрова связи, у него, Балахана, деньги. Кое-кому удастся заткнуть рот. Нет, как ни крути, старик в лучшем положении. Но держаться друг за друга они должны. Посмотрим!

За окном сгущались сумерки. Балахан повернулся на бок. Может быть, удастся задремать, успокоиться. А к ночи она обязательно вернется. Но напрасно он старался уснуть. Бил копытцами в ванной голодный джейран, ветер хлопал открытой форточкой. Вздрагивая от малейшего шума, Балахан чутко прислушивался к шагам на лестнице - не Назиля ли?

Не по себе было в этот вечер и старому Хосрову.

Толстый, ворсистый ковер скрадывает звук тяжелых стариковских шагов. Душно, тяжело больному сердцу. На письменном столе кабинета тесно от лекарств. Инфаркт. Где-то там зарубцевался лопнувший сосуд, и врачи бойко предсказывают еще многие лета. Но почему такой свинцовой тяжестью наливается голова, почему так неусыпно прикованы к нему тревожные, заплаканные глаза жены?

Страшно. Уже не боль, а страх навечно поселился в его могучем теле. Он научился спать при свете, он боится темноты, разговоров шепотом. Как тихо стало в его когда-то шумном доме, где не переводились гости за огромным круглым столом. Теперь все реже заглядывают к нему друзья и родственники. Говорят с женой вполголоса, как будто в доме покойник. А здесь у него в кабинете считают своим долгом разыгрывать этаких бодрячков, ахают, охают, радуясь его "цветущему виду".

Нет, сегодня ему предстоит беспокойная ночь. Еще этот звонок Балахана. Хорошо, что телефон случайно оказался перенесенным в кабинет.

Трус, мерзкий трус. Когда-то гнул спину, заискивал, как пес, в глаза смотрел.

С тех пор как Хосров слег, он ни разу не появлялся в их доме. Только сейчас, когда запахло паленым, заскулил: "Дорогой отец".

Хосров давно понял, чего стоит этот выскочка. Не о таком муже мечтал он для Назили. Никогда его девочка звезд с неба не хватала, что скрывать, и к наукам особого пристрастия не испытывала. Но когда-то была украшением его дома щебетунья Назиля, веселая, добрая, ласковая. Как звоночек, встанет утром с улыбкой, целый день напевает что-то. Когда случалось вернуться с работы злым, раздраженным, никто из домашних не смел подступиться, пока не остынет Хосров. А Назиля вбежит, положит мягкую ладонь на голову, заглянет в глаза - и, смотришь, тает гнев, будто снимут все тревоги теплые пальцы дочери.

Этот проходимец заморочил ей голову, добился своего и сделал несчастной его единственную дочь. Верно говорят: "Пока есть в саду абрикос, есть и приветливый "салам", нет абрикоса, нет "салама".

Трусливое ничтожество. Так бы и сидел в своей вонючей промысловой конторе, если бы не он, Хосров. Ради Назили тянул за собой самодовольного проходимца.

И когда Назиля прибежала к нему, рассказала об этой проклятой папке, он, Хосров, даже обрадовался в глубине души. Подумалось: пусть прижмет своего чванливого муженька, пусть он потеряет немного жира. И еще подумал хватит ли у Назили ума затянуть эту игру так, чтобы он на коленях приполз? Может, вспомнит, чем обязан Хосрову?

Скотина, как могло прийти ему в голову оставлять копии? Нет, он уверен, Назиля не покажет никому эти страшные документы. Этого Хосров не допустит. Как-никак, другой конец бревна на его, Хосрова, плече лежит. Надо будет еще раз поговорить с Назилей, выспросить - куда припрятала папку, посоветовать пусть покрепче затянет узел. Но осторожней, чтоб не болтала матери и подругам. А до общественного скандала он, Хосров, не доведет. На это у него ума хватит. Балахан опасен, хитер, хоть и глуп. Узнают люди - не простят. Не такое время.