Какая тяжелая голова... И в сердце тупая боль, будто чья-то рука в колючей перчатке то сожмет, то отпустит.

Хосров лег на постель, откинул голову на высокие подушки. За дверью кто-то остановился, он закрыл глаза, притворяясь спящим.

21

В воскресенье Васиф с Пакизой и Симой, как было условлено, встретились у театра оперы и балета имени Мирзы Фатали Ахундова, взяли билеты. До начала спектакля оставалось часа полтора.

– К морю, к морю!
– потянула их Сима.

Гигантской, сверкающей подковой опоясывал бухту город. Отраженье огней чуть заметно колыхалось на зеркальной, непривычно спокойной воде. Там, где едва угадывался горизонт, мерцали огни морских буровых.

Васиф, оглядываясь вокруг, вспомнил новость, что сообщил ему вчера Мустафа. Как говорится, одна удача догоняет другую. Орден вернули. А впереди встреча с Москвой. Совещание нефтяников. "Может, кого из старых друзей встречу. Говорят, в Кремлевском Дворце совещание".

– Ты на самолете или поездом?
– спросила Сима.

– Поездом. Только поездом. Иначе не стоит, правда, Пакиза? Тем более там в Москве на вокзале мне надо повидать одну симпатичную кассиршу.

– Когда?
– погрустнев вдруг, спросила Пакиза.

– В семь по московскому времени. Провожать придете?

– Конечно, - рассмеялась Сима.
– Оркестр закажем, митинг устроим.

– Не знаю, как насчет оркестра, - встрепенулась Пакиза, - но сегодня вечером телефон мой не умолкал ни на минуту. Звонили Акоп, Мустафа, Тазабей... Чуть не весь твой участок. И все спрашивали, в котором часу отходит поезд. Значит, митинг состоится. Провожать тебя соберутся все друзья.

– А помнишь?
– Васиф до боли сжал пальцы Пакизы.
– Помнишь тот день, когда поезд наш подошел к бакинскому вокзалу и ты ушла со своими букетами? Кажется, я был единственным, кого никто не ждал...

– Забудь. Не надо. И вообще нам пора. Опоздаем в театр, а оттуда к маме. Она ждет. Наготовила тебе в дорогу, будто ты на Сахалин собрался...

Взявшись за руки, они пошли к центру города.

Васиф взглядом нашел луну. Только час назад жарким раскаленным диском прорезала она туманный горизонт. А сейчас плыла над морем бледная, томная, словно устав от восхождения, от вечной своей вахты над беспокойной планетой.

Васиф споткнулся, и если бы не Сима...

– Ты смотри, Пакиза, по-моему, его слегка качает, - самым невинным голосом заметила Сима.

– Спасай, Пакиза!
– взмолился Васиф.
– Сейчас ее язычок разделает меня, как... Думаешь, я пьян? Вот могу поклясться, что это луна, а не солнце. Удостоверяю с полной ответственностью местного жителя. Не то что герой твоего анекдота, Пакиза.

Они рассмеялись так громко, что в ветвях пискнула разбуженная пичуга. И казалось, вторит им Каспий, расплескивая отраженье перемигивающихся огней.

Уже недалеко от театра им встретился высокий красивый, как пехлеван с иллюстраций к сказкам, мужчина.

– Здравствуй, Тазабей!
– весело окликнул его Васиф.

– Это я Тазабей?
– лукаво отозвался красавец, - Да пошлет тебе аллах зеркало в том доме, куда спешишь. Убедишься, какой я аксакал рядом с тобой. Кто как не ты самый юный Тазабей!

22

В столовой мелодично прозвенели часы. Раз, два, три... Восемь часов. В это время у них обычно кончался "мертвый час". Сквозь прикрытые веки он любил смотреть, как по-кошачьи потягивалась она, просыпаясь, как змеился на тугих бедрах шелк рубашки. Стоило ему шепнуть: "Иди сюда", и она снова ныряла под одеяло, прижималась к нему податливым, еще теплым телом.

Неужели у нее хватит решимости? Любит же его эта женщина. Что он сделал ей плохого, что выплеснулось столько мстительной злобы? Ну, баловался иногда с другими. С кем не бывает. Однако меха и тряпки ей, Назиле, дарил. Чуть ли не первая в городе надела она белую нейлоновую шубу. Неблагодарная. Неблагодарная дура.

Нет, не может быть, чтоб он не нашел выхода. Вот только дождется звонка Хосрова. Посмотрим, что придумает старик. До сих пор удача сопутствовала ему, неужели в этот раз....

– Беррееги неррвы!
– крикнул попугай.

Балахан запустил в него книгой.

– Дурррак! Дуррак!

Птица грозно взъерошила хохолок, забила крыльями.

Нет, врешь, не дурак. Выходить сухим из воды дурак не сумеет. А у него получалось. Уж на что терпеть не мог его, Балахана, начальник треста. Невзлюбил главного инженера второго промысла, и все. Чтоб знать о том, что делается в "стане противника", Балахан тогда сошелся с его секретаршей, такая романтичная девица, из тех, кого вечно за что-нибудь совесть мучает. Где-то в Японии наводнение, а ей жалко. Сама не очень смазливая, но кожа как персик. Башковитая девка. За три дня предупредила, что начальник решил уволить Балахана как не справляющегося со своими обязанностями, только повода ищет. Вот тогда, прихватив Назилю - предварительно он велел ей снять все золотые украшения: кольца, часы, сережки с жемчужинами, придирчиво осмотрел ее старенькое, выгоревшее на пляже платье, туфли со стоптанными каблуками, - он отправился к начальнику с визитом. Как удивился тот... Но не выгонишь же гостя! Пригласил к столу, угостил чаем с вареньем. И пока женщины судачили о пустяках, Балахану удалось вывести хозяина на балкон. Честное слово, он так жалобно клялся, что камень не выдержал бы. Дрогнул и начальник. "Простите меня, как аллах прощает рабов своих". Начальник от смущения не знал, куда деться, но готовый уже приказ об увольнении порвал. Э-э-э, мало, что ли, было таких случаев? Обходилось. Но такого сюрприза, что устроила Назиля, не было. Верно говорят: дом, который никому не под силу разрушить, запросто разрушит женщина.