Действительно, они с Фатьмой слишком хорошо знали друг друга, играть не имело смысла.

– Если бы ты знала, сколько невест ему предлагали!

– Смешно, - фыркнула Пакиза.
– Зачем предлагать? Как новый костюм. Как обои в квартиру...

– Не смейся, - мягко остановила ее Фатьма.
– Да, предлагали. Чтоб тебя забыл.

– Вон как...

– Да, так. Скорее охладишь осколок солнца или растопишь Северный Ледовитый океан, чем вырвешь тебя из сердца Рамзи. Я не знала, что ты такая холодная, Пакиза, - почти жалобно закончила Фатьма. Она даже не притронулась к чашечке с чаем, а ведь сама попросила Пакизу заварить свежий.

– А ты... ты сама какая?
– строго спросила Пакиза.

– Я?
– Фатьма похлопала круглыми, как у совенка, глазами.

– Хорошо. Давай поговорим откровенно, Фатьма. Ты не посторонняя для меня. Можем мы говорить прямо?

Фатьма как-то подобралась, насторожилась.

– Только не обижайся, Фатьма, я не хочу тебе делать больно. Но ответь мне - счастлива ли ты? Серьезно ответь, без шуток. Ну хорошо, молчи. Я сама знаю. Помнишь, как твой муж преследовал тебя, сватов засылал, подстерегал тебя около института? Ты и слушать не хотела. Ты сердилась, убегала ко мне, пряталась здесь. И говорила, что тебе все это противно, что хочешь сама найти, полюбить такого... Ну, совсем близкого тебе, родного человека. А этот настойчивый жених - чужой тебе... "Не мой человек, - говорила ты.
– Сердцу не прикажешь". Помнишь? А потом тебя начали уговаривать и твои родители. И ты постепенно сдавалась. Тебя завоевали подарками и лаской, уговорами и обещаниями. А сейчас... Ведь ты страдаешь сейчас. Я видела однажды вас вдвоем...

Фатьма уронила голову на руки, всхлипнула и заплакала тоненько, как обиженная девчонка.

– Прости меня, я не хотела... Я верю, ты хочешь видеть брата счастливым. Я тоже. Мы с Рамзи так долго дружили. И за все эти годы он ничем не обидел меня. Нет, ничем. Но мы разные, понимаешь, разные. Иногда и близнецы бывают разными. Неужели ты хочешь, чтоб я была несчастна? Ты знаешь - я всегда рада тебе. Что бы ты ни попросила, все сделаю. Вот скажи, чтоб сходила в Али-Байрамлы пешком, пойду, но...

Фатьма закрыла ей рот своей ладонью.

– Хватит. Не надо. Мне пора.

Они обнялись, постояли молча.

После этого объяснения Пакизе как-то легче стало. Последняя сваха, подумала она о неожиданном визите Фатьмы. Теперь поймут, отстанут наконец.

Но через несколько дней она получила письмо от женщины, которая предпочла скрыть свое имя.

"Я хочу, чтоб ты знала, что сердце Васифа принадлежит мне. Гыздаг свидетель нашего счастья, нашей любви. Я понимаю, что тебе нелегко будет отказаться от Васифа и он, может быть, не сразу найдет в себе смелость сказать тебе правду. Не будь эгоисткой, не становись на нашем пути. Ты не глупая девушка, если есть у тебя гордость, сама ускоришь конец".

Каждое слово било по сердцу, окатывало то холодом, то жаром. Кто? Как сказать Васифу? Нет, нет, лучше не говорить. Если в этом клочке бумаги есть хоть капля правды... Если чувство любви двигало рукой автора, любви, за которую стоит бороться, к чему скрывать свое имя? Страх? Кокетливое желание остаться загадочной незнакомкой? При чем тут Гыздаг? Безлюдная, бесплодная степь, куда совсем недавно отправились первые разведчики нефти...

Какая мерзость! Нет, нет, нельзя позволить сомнениям отравить радость. Скорей на промысел! Она должна увидеть глаза Васифа, услышать его голос. Станет спокойней, чище.

На следующий день она приехала на промысел первым автобусом. Пришла на участок, о чем-то незначительном поговорила с ремонтниками. Васифа нигде не было, словно в воду канул. Странно, обычно он появляется на промысле чуть ли не с восходом солнца, Может быть, ушел на Гыздаг? Что-то больно шевельнулось в сердце. Что ж... Интересно и ей посмотреть на причудливый уголок природы, "свидетель любви". Может быть, действительно живописное место. А вдруг... Васиф там не один?

Нет, лучше не ходить, лучше подождать. Еще не хватало - бегать за ним, искать где-то в степи. Но ноги ее невольно свернули на узкую протоптанную тропинку, что, петляя, уходила все дальше от дороги.

...Низко стелется туман над стылой землей. Не поют кузнечики, не шелохнется набрякшая от сырости трава. Солнце то выглянет в просвете туч, заиграет светлыми бликами на холмах, то скроется за серой завесой.

Все быстрее, быстрее идет Пакиза, встречный ветерок теребит за спиной концы шелкового шарфа, мокрая трава хлещет по ногам.

Наверное, так же бежала девушка из легенды, рассказанной Васифом, смелая, чистая. Расступалась трава, ветер крылатым сделал бег ее, скалистые выступы гор, как загнанного джейрана, бережно принимали ее легкое стремительное тело...

Бежит Пакиза, не замечая встречных колхозников, что провожают ее удивленными взглядами, - какое несчастье гонит в степь эту городскую женщину на высоких каблуках?

Ревность... "Пережитком прошлого" называла я, глупая, наивная девчонка, эту дикую муку. Смеялась в душе над Васифом, когда он рассказывал о том, что пережил на автобусной остановке. Глупая, глупая. Если кто-нибудь из близких увидел бы тебя сейчас, обезумевшую от обиды, ревности, любви... Да, да, любви! Тебя, которую считают сдержанной, холодноватой. "В сердце твое не достучишься", - говорит Сейяра, когда сердится. Сердце мое... Почему так больно ему, как будто кто-то взял в руки мое сердце и стиснул в ладонях.