Шрифт:
Он плакал. Ганна гладила его, успокаивая.
Потом легко пошла к двери. Открыла. Встала на пороге. Он поднял глаза.
— Ты куда? Ты будешь жить с нами. Не в хлеву. В доме. У нас детей нет. Ты нам дочкой будешь. Хозяйка — матерью будет. Я — отцом.
Ганна покачала головой: нет.
— Гребуешь? Даже ты брезгуешь… — опустил он голову.
Ганна вышла и пошла по пустынной дороге.
— Стой! — закричал хозяин. — Вернись!
Она побежала.
12
Под утро Ганна у дороги легла, в теплой пыли, уснула.
По дороге верблюд шел. Шел — будто плыл, повозку вез. На козлах Канарейки сидели, муж и жена, — волос желт, лица конопаты, с утра — еще солнце не встало — уже пьянехоньки. Сидят в обнимку, песни поют.
Увидела Канарейка Ганну, крикнула верблюду:
— Тпр-р-ру! Стой, Сулеймен!!!
Верблюд не останавливался: не понимал по-русски.
— Тпр-р-ру! Я кому сказала! Який ты! Басурман! — натянула изо всех сил вожжи. — Стой! Дьявол!
Верблюд поглядел на нее бархатным басурманским глазом, встал.
Подошли к Ганне. Ганна крепко спала. Потрясли. Ганна не проснулась.
— Мертвая? — Канарейка мужа спросила.
— …ртвая… — лыка не вязал.
— Берись за ноги, я за руки. Кидай в повозку!
Закинули спящую Ганну в повозку. Дальше поехали.
13
Спит, не проснется Ганна, снится ей: лежит где-то, на мягком. Куда-то едет. Хорошо. Только запах сладкий душит, к горлу подступает.
Проснулась, голову повернула: мертвый мужик на нее — сидя — смотрит не мигая.
В другую сторону повернула: баба с синим лицом в платочке лежит, платочек чистый на ней, белый.
На белом платке ее сидела зеленая муха, потирая руки.
Поглядела Ганна: сама на трупах лежит — мужики, бабы, дети — все вперемешку. Запах стоял сладкий, тошнотворный.
Большие мухи, осатанев, летали зигзагами, зудели, садились на трупы, беспокойно и быстро ползли по ним и вдруг срывались вверх, взрываясь зудящим звуком: — з-з-з!!! — будто пилою душу распиливали.
— Тп-р-ру! Окаянный! — услышала Ганна.
Повозка остановилась на кладбище, у большой ямы.
Спрыгнули Канарейки с козел, подошли к трупам, потащили за ноги мертвого мужика.
Раскачали, бросили в яму.
Взялись за бабу. Раскачали бабу, бросили.
Ганна ни жива ни мертва в повозке лежала. Взяли Ганну за руки, за ноги. Стали над ямой раскачивать:
— И раз! — считала Канарейка. — И два!..
Забилась Ганна, вырываться стала. Бросили с испугу наземь.
— Гля! Живая! — наклонились оба над Ганной. — Не зашиблась?
Ганна с земли глядела, молчала.
— Тю! А я тебя знаю, — сказала Канарейка. — Ты — немая, из детдома. Ищут тебя. Милиция ищет.
Ганна молчала, смотрела.
Отошли от нее.
Трупы в яму кидали быстро, молча. Присыпали бурой землей.
Сели на козлы.
Повернулась Канарейка к Ганне:
— Сидай, девочка, поихалы с нами! Мы тебя так спрячем — черти не дознаются, где ты есть! На баштане тебя сховаем, за Ахтубой!
14
Ехали. Достала Канарейка из-под козел бутылку с самогонкой. Мужу стакан полный налила — выпил, себе тоже — полный, выпила, потом Ганне налила.
— На, держи! — стакан протянула.
Покачала головой Ганна: нет.
— Пей! Чтобы зараза не прилипла!
Ганна выпила глоток, задохнулась.
Засмеялась Канарейка, допила за Ганной, захмелела, разболталась:
— К нам ни одна зараза не липнет! В позапрошлом годе мертвяков возили, тиф был, — к нам не прилип. В том годе от голода мерли — тоже мы возили. В этом годе ездим по всему Царевскому уезду…
— Району, — муж Канарейкин подсказал.
— Теперь так называется, — согласилась Канарейка. — Ездим от Царева до озера Баскунчак, мертвяков собираем. Кругом — от Царицына до Астрахани — холера! Холера ее возьми! А к нам не липнет! Потому рецепт знаем от всех болезней…
Бутылку с самогонкой достала, потрясла:
— Вот он, рецепт!
Мужу плеснула:
— Пей!
Себе налила, сказала:
— Мы как птицы живем. Одним духом! Потому и болезнь не берет!
Выпили — и запели по-птичьи, засвистали, защелкали, будто две птички — две невелички — на облучке сидят, верблюдом правят. Засмеялась Ганна.