Шрифт:
Чего хотела душа, то и сбылось.
Только нехорошо что-то Дмитрию, будто на сердце камень тяжелый лег, дышать не дает, давит.
Тут старик старый — седые усы до плеч — чашу поднял:
— За здоровье молодых, — говорит, — царя Дмитрия и царицы Тубы!
Дивуется Дмитрий: какой он царь?
А старик вино пригубил:
— Горько! — говорит. — Подсластить надо!
Тут все «горько!» закричали.
Встал Дмитрий. И Туба встала.
Поглядел на свою зазнобушку Дмитрий — и забыл тоску-кручину: смотрит на него Туба глазами — ясными звездочками, губки аленьки ему для поцалуя подставляет.
Весело, хорошо стало Дмитрию!
И уж поцеловать хотел Тубу Дмитрий, обнял ее покрепче, обхватил за бока, к себе Тубу клонит. Только чувствует вдруг под руками что-то склизкое, словно он не Тубу обнимает, а налима скользкого, будто рыбья слизь под руками — не ухватишь! Глянул вниз — а там у Тубы вместо платья — рыбий хвост!
Догадался Дмитрий, куда попал. Пригляделся, видит: то не старый старик — усы до плеч — «горько!» кричит, — то сом усатый пузыри пускает. То не слуги в красных кушаках, — то раки с клешнями носятся, блюда с мертвечиной на стол мечут. То не девки с парнями поют да пляшут, а утопленники.
Оттолкнул Дмитрий от себя Тубу. Закричал что есть мочи. Стол дубовый поднял и ударил в стены дворца кристальные. Разбились стены.
Дмитрий за доску дубовую ухватился, от речного дна оттолкнулся — выплыл наверх.
Выплыл, на берег вышел, не чует: жив ли он еще али нет?
Смотрит — жив.
Позвал коня своего буланого. На Русь домой собирается.
А русалочка уж тут как тут. В реке у берега плещется, просит Дмитрия жалобным голосом:
— Не покидай меня, Дмитрий. Не уезжай!
— Обманула ты меня, Туба, — говорит Дмитрий. — Не сказала, что русалкой стала.
— За тебя я жизнь отдала! Царицей речною стала! Вернись — и ты царем станешь! Сокровища в нашем царстве речном несметныя…
— Нет, — отвечает Дмитрий. — Лучше князем быть на святой Руси, чем царем в речном царстве.
Сел на коня. Через брод поехал. Туба ему в стремя вцепилась, заплакала.
— Не пущу, — говорит. — Не могу без тебя. Люблю тебя больше жизни.
Заплакал тогда и Дмитрий.
— Люблю тебя и я, — отвечает. — Да только не судьба нам, видно, на этом свете вместе быть. Может, на том свете Бог над нами сжалится…
Поцеловал ее крепко.
— Прости и прощай! — говорит.
Отпустила Туба стремя.
23
— Так и уехал? — спросил Чубатый.
— Так и уехал. На Руси себе женку нашел, Евдокией ее, бают, звали. Детки у них пошли.
— А Туба?
— А Туба речной царицей стала. В Ахтубе до сей поры живет, в реке. Днем она плещется, с людьми вместе плавает. Но кто зазевается — догонит, за ноги схватит и на дно к себе утащит. Особенно малых ребят и девчат любит топить. Оно и понятно: скучно ей на дне, играцца ей с ними хочется, ведь совсем дитё еще… А как ночь настает, кличет Туба своего золотого коня и под степью на золотом коне скачет…
— Под степью? На золотом коне? — поднял голову Чубатый.
— На нем. Говорят, хан Мамай когда убегал, все свое золото расплавил и во весь рост — золотого коня — отлил! Схоронил коня в степи.
— Где ж он его зарыл? — облизнул сухие губы Рябой.
— Про то не знает никто. Уж сотни лет того золотого коня ищут — не найдут никак. Бают, как ночь, конь золотой с Тубой под степью скачет, золотыми копытами под землей стучит. А днем на место возвращается, где его Мамай закопал: лежит, весь день отсыпается… — сказал Петр. — Только в одну ночь в году не зовет Туба золотого коня, не кличет. Раз в году, в ночь на Ивана Купала, выходит Туба на берег, на иву плакучую садится и Дмитрия зовет, приговаривает: «Где ты, светлое красно солнышко, красно солнышко, князь Дмитрий! Ты приди ко мне, красной девице. И свети во весь, во весь долгий день. Надо мною…» И всю-то ночь она по Дмитрию плачет. Да так жалобно, тоненько так…
Вдруг заплакал кто-то в ночи: жалобно, тоненько, — и замолк.
— Чу! — Петр привстал. — Слыхали?! Она плачет!
И опять заплакал кто-то жалобно, как ребенок, — и опять замолк.
Повскакали рыбаки, в темноту — хоть глаз выколи — вглядывались.
И третий раз заплакал кто-то горько-горько, неудержимо.
Заозирались.
Плакали совсем рядом, у костра.
Подошли — Ганна у рассохшейся лодки сидит, в рыбацкую куртку с головой закуталась, плачет.
Лицо открыли: будто дождем лицо залито. Плечики от плача дрожат.
— А ведь правда она это! Туба! Ханская дочь! — изумился Чубатый. — Вишь, услышала про своего Дмитрия и заплакала.
— Ханская? — переспросил Рябой. — Тогда надобно сдать ее властям!
— Это зачем же? — удивился Чубатый.
— Хан — по-нашему будет — царь, — сказал Рябой. — Ведь так?
— Ну, так, — согласился Чубатый.
— А раз так, то она по-нашему — царская дочка. Так?
— Ну, так, — опять согласился Чубатый.
— Вот и выходит, — сказал торжественным голосом Рябой, — что мы царскую дочь у себя укрываем!..