– Авдотья! Мы к тебе...

– И когда только это провал вас возьмет!
– гневно отзывалась будочница, но не гнала их, во-первых, потому, что добрые сердца бывают и в храминах и в хижинах, а во-вторых, потому, что от жильцов частехонько перепадали на ее долю довольно вкусные и жирные куски пирогов. Жильцы ее принадлежали к артистическому классу "мастеровщины" и составляли захолустный оркестр. Состав и свойства этого оркестра довольно новы; чтобы познакомиться со всем этим покороче, мы должны зайти в будку в один из дней зимнего мясоеда.

В печке трещат дрова; в теплом и гнилом воздухе висит полоса дыма и слышится довольно плотный букет махорки; будочница орудует ухватом; Мымрецов занят отдыхом и молча поплевывает в угол. В это время в будку входит старичок мещанин; сначала он крестится, потом кланяется хозяевам и, стряхнув с рукава и воротника снег, говорит будочнице:

– Что, любезная, здесь Иван, музыкант, проживает?

– Это который на скрипке?

– Этот.

– Здеся... Да шут их знает, шатуны этакие... их, поди, с собаками не сыщешь...

При этом будочница подняла ухват кверху и постучала им в потолок...

– Сейчас!
– глухо отозвались с потолка.

– Аль они у вас под крышей зимуют?
– спросил мещанин.

– А то где же? Тут, чай, сам видишь, негде повернуться двоим... А иной раз пьяниц наволокут: хоть возьми завяжи глаза да беги вон.

– Так, так, - подтвердил мещанин.

– А что ж, думаешь, под крышей?
– продолжала будочница.
– Там им, погляди-кось, какое тепло-то!.. Труба горячая, что твоя лежанка...

– Так, так! Место духовитое... Труба дает теплый дух...

– Там им за первый долг валяться-то!..

– Это справедливо! место хорошее... место миловидное!..

Мещанин сел на лавку, погладил свои седые волосы и огляделся.

– Мешкают они что-то, - сказал мещанин, помолчав.

– Товарищей скликают... Что вы свадьбу, что ль, затеваете?
– спросила будочница.

– Да что будешь делать, матушка!

– Кто такие?

– Кушаковы, мещане... здешние жители. Вот внучку просватал за кондитера Ваньку...

– Это хромой-то?

– Хром, матушка, точно, что хром!.. Ну, дохтора обещались оттянуть эту хромоту-то... Беспременно, говорят, оттянем в другое место... И примочку дали, дай бог здоровья... Примачивайте, говорят, через два часа по столовой ложке...

– Ну, дай бог!

– Уж мы и сами бога молим... К спине бы ее, хромоту-то...

– В спину?
– спросил Мымрецов, неожиданно услыхав слово, так близко подходящее к шивороту.

– К спине, к спине, друг! Потому, надо так сказать: которая это нога кондитерова, то она более двадцати годов изувечена; ну, мы имеем упование на господа...

– Пьет-то он дюже!
– с соболезнованием проговорила будочница.
– А уж и девочка ваша!

– Девочка, одно слово! Рукоделью обучена...

– Первая по здешним местам девушка! Уж и мастерок!., ах!

– Ну, да ведь где, матушка, непьяного-то возьмешь? Кто не пьяница-то по нынешнему времени?

Мещанин вздохнул.

– И тяжка же наша женская часть!
– заговорила будочница, смотря в печку.
– Живет девушка невинная, чувствует про себя всякую любовь, а наместо того: - хвать! да за пьяницу!.. На увечья да на каторгу!..

– Родная!
– грустно сказал мещанин.
– Нету не пьяницто, нету их! У кондитера, у Ваньки, по крайности сейчас пятьдесят целковых есть! Да платье, погляди-кось, какое невесте подарил! Только что в двух местах маленько тронуто, а то все чистое, можно сказать - муре! Так-то-ся!.. Санта-дубовое обещался - случай есть... Вот и гляди на него! каков он кондитер-то...

При этих словах будочница замолкла. Мымрецов, слушая эти разговоры, начал как-то таинственно покряхтывать, пошевеливаться, и будка неожиданно услыхала следующую речь:

– Ну, тоже, - не спеша начал Мымрецов: - и мужская часть через женскую часть не то чтобы очень благополучно хлеб свой ела...

Тут он остановился, тряхнул головой книзу, завернул лицо в сторону и продолжал:

– Тоже и нашему брату само собой по башке от дамского пола влетает...

С этими словами он вдруг направился к двери.

– Да как вас не бить-то? Как вас, кровопийцев наших, не бить? загорячилась будочница.

– Да, брат! влетает препорядочно-хорошо!
– заключил Мымрецов - и скрылся на улицу.