Данила Гордеич, убежденный, что опохмелиться нечем, сурово смотрел на подругу.

– Это мое дело... Боле ничего!

– Право-с... Я, признаться, сбегала... Не угодно ли?.. Это вам для просвежения...

Оборванная женщина подсела к нему и поднесла стакан вина.

– Это ты где же деньги-то взяла?
– не изменяя суровости, сказал Данило.
– Ты, гляди, по карманам где не нашарила ли?

– Я, признаться, точно что... ну, нету у вас по карманам ничего... Да вы не бойтеся. Я чужого отроду не бирала... Вот щеколду у вас в жилетке нашла, вот она... Извольте. Это вы не беспокойтеся. Кушайте.

– То-то... Вы мастера по чужим карманам нашаривать...

– Нет, нет!.. Где уж нам, голубчик, на чужое льститься...

На свои, признаться, двенадцать копеек сбегала... Кушайте...

Оно освежает...

– Вы это мастера облущить кавалера, - сказал Данило Гордеич и выпил. Выпил он, почувствовал просвежение и продолжал молча смотреть на подругу.

– Все-то разворовано, раскрадено, - говорила она шепотом, прибирая какие-то гвозди и палки, - ишь натекло с окошка-то!.. Аль это у вас некому стену-то заткнуть, ишь несет оттуда, ровно из погреба...

Так шептала она, изредка прибавляя: "сейчас, сейчас, батюшка, уйду", и Данило Гордеич почувствовал, что в этом прибиранье, в этой заботе о просвежении нету никакого желания нашарить в карманах и обокрасть... Думал, думал он, молчал, соображал, но в голове его ничего путного не происходило: не являлось ничего такого, что было ему очень нужно теперь, что ему именно теперь хотелось узнать... Но зато в груди его что-то поднималось и буровило...

– Ну, покорнейше вас благодарю, обогрелась... теперь...

При этих словах грудь портного с боков сдвинуло что-то.

– Ты!
– крикнул он весьма громко.

– Что, голубчик?..

– Оставайся!

Женщина изумленно посмотрела на него.

– Не ходить?

– Совсем оставайся... Не пущу!.. Боле ничего!

Данило Гордеич повернулся было спиной к своей уходившей подруге, но тотчас же вскочил и заговорил:

– Да что там? вот разговаривать!.. Беги-ко за водкой...

полштоф!

– Не прогонишь?
– чуть не рыдая, говорила женщина.
– Голубчик!

– Я говорю, беги!.. Х-хе... Да я их, чертей... Ну-кося, вот эту штуку захвати в кабаке-то оставить.

– Чужая ведь! Данил Гордеич - заказная!

– Расшевеливайся! Заказная! Я их! погоди!.. Да сем-ко я с тобой... Что там!

С этих пор настало новое пьянство, пропивалась заказная работа, пелись песни, постоянно слышались слова: "черт их возьми!", "погоди!", "я их!"

Пьянство это дышало какою-то надеждою и не носило того тягостного оттенка, с которым Данилка пьянствовал до сего времени. Новые чувства, расшевелившиеся в нем, выражались как-то странно. Иной раз он вдруг задумает что-нибудь открыть своей подруге, попытается что-то сообщить и скажет: "Чуешь аи нет, что я говорю?" Потом схватит ее за руку, сожмет ее крепко-накрепко, скажет: "так аль нет?", хлопнет со всего размаха своей ладонью по ладони приятельницы, словно барышник на конной, потом опять начнет ломать ее пальцы в своей руке и заорет:

– Пон-ни-маешь ай нет?

– Понимаю, Данил Гордеич, понимаю-с!

– Ну, и боле ничего! Так я говорю?

– Так, так...

– Ну, и шабаш!.. Только всего!

Пропивание чужого добра шло довольно долго. Подруга Данилки, знавшая, что остановить этого пропивания невозможно, заботилась только о том, чтобы друг ее не разбил себе головы: остальное "наживется".

К концу двух недель после первой встречи настала в конуре Данилки тишина и труд...

– Что за шум!
– заговорил Мымрецов, появляясь в одну из таких необыкновенно тихих минут.
– По какому случаю дебош?

Мымрецову не могло даже представиться, чтобы не было буйства там, где появлялся он.

– Потому, мы не допущаем, чтобы, например, дебош!
– продолжал он, хватая Данилку.

– Кузьмич, друг!
– завопил портной, - что ты?

– Не бунтуй, бунту не заводи! И теперича женский пол, ежели...

– Женюсь, женюсь, брат! в закон беру, аль ты очумел? за что ж в часть-то? в закон! хоть сейчас под венец.

Мымрецов выпустил шиворот Данилки и остался среди конуры в большом недоумении.

– Что ты?
– продолжал Данилка укоризненно.
– А я было в намерении моем на брак мой тебя хотел потребовать, но ежели ты меня в поволочку...

Долго Данилка укорял Кузьмича в несправедливости его желаний и развивал планы насчет будущего супружеского счастия с Аленой Андреевной, которой он задумал передать на руки свое добро и хозяйство нажитое. Речи его были до того сильны, что Мымрецов не осмелился снова посягнуть на свободу Данилки, а только прибавил:

– А все, Данил о, надо бы тебе по делам-то в части высидеть... Потому, дебош оченно большой ты затеял. Оченно большой шум!