IV

Надо сказать правду, что случаи, подобные вышеприведенному, когда шиворот, попавший уже в руки Мымрецова, неожиданно исчезал из них, бывали с нашим героем довольно часты.

В такие минуты он решительно не мог ничего сообразить и предавался глубокому унынию.

– У нас этого нельзя, - бормотал он, возвращаясь домой, например, от Данилки: - мы не дозволяем этого, чтобы вырываться... Так-то.

Течение времени, конечно, успокоивало его, но бывали моменты до того потрясающие, что потом нужно было много удачных тасканий, чтобы привести Мымрецова в нормальное состояние.

Вот, например, однажды темным зимним вечером в будку просунулась голова сыщика.

– Живо! Собирайся!
– крикнул он Мымрецову и снова захлопнул дверь, чтобы созвать еще двух подчасков; сыщик торопился по случаю одного важного дела, в котором принимали участие многие уездные сановники: вечером того же дня у почтовой гостиницы сзади одного дормеза был отрезан каким-то вором чемодан. Надо было разыскать вора.

Мымрецов скоро был готов и вышел из будки, чуя поживу; на улице его ожидали сыщик, сидевший в санях, и два солдата.

– Куда ж нам натрафить?
– спросил сыщик.

– Теперь, вашескобродие, надо бы нам в ночлежные дома утрафлять, сказал солдат.

– Да застанем ли кого? Прохоров! есть там кто, как ты думаешь?

– Надо быть, вашескобродие, - отвечал Прохоров.
– Потому к полночи там этих мошенников самая густота собирается...

– Главная причина - на след-то попасть...

– Так точно, вашескобродие!
– присовокупил Прохоров.

Воинство двинулось в путь; ночь была ветреная; оголенные деревья стучали сучьями, между которыми свистал ветер. Ночлежный дом, куда пошли сыщик и солдаты, представлял ужасающее зрелище. Это был длинный старый дом, в котором когда-то жили господа бояре или богатые купцы; теперь этот дом сгнил, обвалился; вместо ворот стояли одни притолоки; осевшая посредине крыша выперла полукругом всю стену, смотревшую на улицу; ставни днем и ночью были заколочены, и сквозь щели в них виднелись гнилые решетки рам без стекол или стекла, напоминавшие торговую баню; внутренность этого жилища была не менее ужасна: повсюду в полу виднелись глубокие ямы; в разных местах подпорки подпирали нависшие книзу потолки, ободранные стены были голы и украшались только гирляндами пакли, торчавшей между бревен. Черный ночник, накоптивший на стене длинную черную полосу, загибавшуюся на потолок, колебался от ветра, дувшего отовсюду, и едва-едва освещал массу храпевших и охавших людей; все они лежали вповалку на полу; тут виднелись солдатские шинели и деревянные ноги вместо настоящих; мелькали узлы богомолок, перевязанные покромками; виднелись мешки плотников, тряпье, лохмотья.

Появление будочников произвело некоторое волнение; все закопошилось и вдвойне заохало. Несколько солдатских шинелей исчезло, укатилось в соседние, еще более холодные и темные комнаты. Среди ночлежников если не все, то большинство были люди вовсе не подозрительные; так называемых "Пешковых" не пускают по ночам на постоялые дворы, и этим безвыходным положением пользуются ловкие люди: они нанимают за бесценок какую-нибудь развалину и загоняют туда одиноких скитальцев, собирая с них деньги за ночлег. Несмотря на это будочники бесцеремонно относились ко всякому из этой оборванной и одинокой толпы.

– Разговаривай!
– кричал Прохоров, самый опытный в сыскных делах.
– Это что за узел?

– Сухарики, отец, сухарики, батюшко... хоть всеё обыщи...

– Сухарики! Ну-ко, ну... куда суешь-то?

– Куда мне совать! Господи батюшко!

– Говорю, подай! Это откуда платок? Э-э, брат! Да ты кто такая?..

– Странница, отец родной, скитаюсь.

– Покажи-ка вид... Э-ге-е! Возьми ее... эй!

– Голубчики!..

– Покрепче приструни!.. Слышишь! Это что?

– Соль, соль, отец родной!

– Повернись... Ну-ко, встань, поворачивайся!.. Ты кто такой? Вид есть?

– Плотник, рабочий.

– Вид покажи!..

– Ды он у меня, вид-то...

– Эй! Привяжи его к богомолке... там разберем!

Все население ночлежного дома встало с своих мест, закопошилось, перетряхивало тряпки, лохмотья, охало... Повсюду слышались слова: "Хоть всеё обыщи... господи...", и тут же раздавалось: "Эй, ты! Ну-ко, повернись... Отставно-ой? Нет, погоди!" и т. д.

– Что зарылся-то? у меня, брат, прижукнуться мудрено!
– произнес Прохоров, останавливаясь около одного спавшего человека. Это был дряхлый старик, почти раздетый и седой как лунь; из-под дырявого кафтанишка, которым накрылся он, виднелись две маленькие шершавые детские головки.

– Господи помилуй!..
– зашептал старик, поднимаясь.

– Чешись!
– перебил Прохоров, - разговаривай!.. Вид покажи...

– Есть, есть... Пашпорт есть, - кротко и торопливо шептал старик, ощупывая свое логово.
– Есть.

– Это чьи дети? Покажи-ко узел...

– Внучки, внучки... батюшка. Погорелые! Было все, стало - нету ничего! Дочернины детки-то!

– Узел чей?

– Чужой узелок... чужой! Нету узлов... Ни узлов, ни-и...

ничего нету!.. Побираемся... где узлам быть, постелиться нечем!.. Нету...

– Пашпорт!

– Есть, есть!.. Это есть!., уж где разутым, раздетым...

– Он пьяница!
– раздалось вдруг из толпы ночлежников.
– Вы ему, ваше благородие, не верьте... Ему добрые люди помогают, и то он не имеет своих правилов...