И Костя пошел. Как-то очень быстро, словно нарочно, чтобы за ним осталось последнее слово.

"Нет, все равно последнее слово за мной, - думал Роман, благодарным взглядом провожая высокую Костину фигуру. - Возле Кости не может быть несчастных людей. К несчастью люди приходят только из-за равнодушия других, только из-за равнодушия..."

За завтраком Роман сказал матери:

–  Мама, я иду в школу.

Мать промолчала в ответ, отвернулась ровно настолько, чтобы Роман не видел ее глаз.

Но потом она заговорила, делая длинные паузы между словами - наверно, чтобы не расплакаться:

–  Ты уже взрослый, сынок, совсем взрослый... Поверь, я теперь не знаю, как с тобой разговаривать... Я растерялась... Я совсем не умею с тобой говорить...

Роман рассмеялся - хотел все обратить в шутку:

–  А ты не церемонься со мной. Возьми ремень отца - и весь разговор.

Но мать даже не улыбнулась, напротив, крепко стиснутые ее губы задрожали, а на глазах сверкнули слезы.

Роман вспомнил Никиту Яковлевича и снова подумал, что каждый человек это сложный мир, слишком сложный. Нужно осторожно прикасаться к человеческим душам, осторожно и уважительно. Он положил руку на плечо матери и сказал:

–  Я тебя люблю, мама. Я тебя очень люблю и уважаю.

Мать не выдержала: закрыла лицо руками, зарыдала.

Позавтракав, Роман пошел в школу.

Сквозь пелену тумана и туч пробилось солнце, заиграло радостно в верхушках древних ясеней, его дрожащее сияние как-то очень торопливо перебежало двор и исчезло в садах.

Роман любил наблюдать природу. Сколько красок, сколько неожиданных изменений! Только сумей увидеть... прочувствовать. И найдешь для своего настроения соответствующее настроение у молоденького деревца, прислонившегося к старой яблоне, словно к матери, у травы, которую пригнул ветер и она катится и катится куда-то небольшими волнами.

Роман снова шел в школу...