–  Как же у тебя все просто!..

–  Жизнь, старик, непостижима только на первый взгляд. Все события в ней переплетаются, хотя иногда и хитро-мудро, но всегда по суровым законам добра и зла.

"Он хочет меня успокоить любой ценой!" - подумал вдруг Роман и снова нахмурился, отвернулся.

–  Я благодарен тебе, Костя, но... не стоит меня успокаивать...

Костя взял его за локоть, крепко сжал.

–  А знаешь что, старик? Пойдем завтра со мной на завод, будешь мне помощником. Может, понравится. Как?

В воскресенье на рассвете Костя зашел за Романом, и они вместе пошли на завод. Утро выдалось туманным, люди выныривали из белой мглы, как привидения, - даже страшно было, так и хотелось броситься в сторону.

На заводском дворе к Косте подошел мужчина (Роман знал его только в лицо, он жил недалеко от Нелли), у него был утомленный вид, наверно, работал в ночную смену.

–  Плохо, друг, - сказал он, здороваясь за руку. - Едва девяносто девять вышло.

Мужчина, оправдываясь, говорил что-то о газовой печи, о моторе, а Костя стоял напротив и покусывал тонкие губы. Его, видимо, серьезно взволновала цифра девяносто девять.

–  Вот так! - сказал Костя, когда они поднимались по железной лестнице в аппаратный цех. - А сегодня - тридцатое, последний день месяца.

Роман никак не мог понять причину Костиного волнения. Есть директор, есть сменные инженеры, есть секретарь парторганизации, есть профсоюзная организация - вон сколько ответственных лиц! Пусть у них болят головы. А Дяченко - без году неделя аппаратчик...

–  Извини, Костя, но я не понимаю, почему ты волнуешься? - спросил Роман.

–  Как это? - остановился Костя. Мысли его, наверно, по-прежнему вертелись вокруг цифры девяносто девять. Но вот он внимательно посмотрел на Романа, и будто легкое сочувствие промелькнуло в его глазах. - Ничего, старик. Все будет хорошо... Идем.

Что он имел в виду, Роман не понял. А думать не было времени: он и так едва поспевал за Костей.

Дяченко куда-то надолго исчез.

Роман похаживал вдоль поручней, наблюдая, как меняются возле центрифуг рабочие: одни раздевались и приступали к работе, другие одевались и уходили домой. Все было бы как и прежде, если бы среди них находился Степан Степанович Важко... Но его нет. Горькими слезами, наверное, плачет сейчас о своем сыне.

И снова скорбь подступила к горлу Романа, жгучая скорбь, неугасимая. Людей внизу окутал туман. Нет, это не туман, догадался Роман, и вытер незаметно слезы.

Прибежал Костя. Осмотрел с ног до головы Романа:

–  Одет ты... в общем, можно смириться. Выручишь?

Роман пожал плечами.

–  Мотор на газовой полетел. А завод стоять не может, понимаешь? Нужно вручную грузить щебень, а людей нелегко в воскресенье найти...

–  Надо так надо. Зачем агитировать? - сказал Роман.

–  Тогда - за мной!

До конца смены Роман грузил щебень в вагонетки на газовой печи и не раз в тот день вспомнил Тоську-Злюку, ее слова: "Иди копай землю, тяжелый труд успокаивающе влияет на впечатлительные натуры..."

"Когда грузишь щебень - тоже", - думал Роман.

–  ...Любарец! - послышался голос Никиты Яковлевича. - Ты что, дремлешь?

Роман непонимающе посмотрел на учителя, который только что рассказывал о достижениях современной литературы.

–  Наверное, надо подняться, когда с тобой говорит учитель.

Роман встал.

–  Ты меня совершенно не слушаешь, - сказал Никита Яковлевич. Он играл карандашом и смотрел только на него.

–  Почему?.. Я...

–  Ну, что ж, тогда повтори мои последние слова.

Казалось, что Никита Яковлевич начал этот неприятный разговор просто так, для развлечения: вопрос он ставил лениво, легкая улыбка блуждала на его равнодушном лице.

В ушах Романа звучали единственные слова учителя, и после некоторого колебания он произнес их:

–  Они были полпредами нашей литературы...

Карандаш замер в руках Никиты Яковлевича. Он медленно поднял глаза на Романа.

–  Кто "они"?

В классе стало тихо-тихо, словно все вышли, оставив их один на один Романа и учителя.

–  Извините, - сказал Роман. - Я действительно не слушал, поэтому не могу повторить ни одного вашего слова.

–  Интересно! Очень интересно! - произнес Никита Яковлевич. - И как ты объяснишь это... элементарное неуважение? - На его лице, как и раньше, блуждала неприятная усмешка, но взгляд был встревожен.

Еще не поздно было отступить, направить разговор в привычное русло, но какая-то неведомая сила, властная сила, которая оказалась выше Романа, заставила его сказать то, о чем он не раз думал: