Начался длинный, изнуряющий разговор о педагогической принципиальности, равнодушии некоторых учителей к своей работе, о "компромиссной тройке", отношении к ней педагогов и учеников, о других, иногда совсем пустяковых, а иногда важных вещах учительского бытия. Собрание согласилось с заявлением Василия Михайловича, основные выводы его вошли в резолюцию. Ивану Ивановичу Майстренко был объявлен строгий выговор - "за грубые просчеты в работе по воспитанию подрастающего поколения".

Иван Иванович спокойно воспринял решение собрания. Он все время наблюдал за Ульяной Григорьевной. Учительница сидела в первом ряду. Ему так хотелось ее спросить, как там Василий. Вчера, говорят, сорвал повязки с глаз, гипс на руке и ноге, упал, ударился головой о пол и потерял сознание.

Возле Ульяны Григорьевны сидел Боровой. С лица Никиты Яковлевича наконец исчезла снисходительная улыбка, которой он всегда прикрывался от коллег. Только что Никита Яковлевич выступал. Говорил путано, плохо, волновался. Что-то затронуло человека...

Жизнь продолжается, Иван Иванович! Жизнь продолжается...

РОМАН

Они пришли к Роману утром.

–  Есть кто-нибудь в хате? - громко спросил Костя.

–  Есть, есть... - От неожиданности Роман не знал, что и делать. Стоял в растерянности посреди комнаты.

–  Может, пойдешь с нами на рыбалку? Ко мне вот приехал товарищ, Семен, решили посидеть на берегу. Как?

–  Н-не знаю...

–  У нас три спиннинга, каждому - по одному. Но сапог лишних нет.

–  Резиновые нужны? Кажется, отцовские где-то были...

–  И поддень спортивный костюм, прохладно...

–  Я сейчас, мигом!

Роман подошел к окну: Костя и незнакомый парень, круглолицый, широкоплечий, стояли возле калитки и разговаривали. Оба в резиновых сапогах с длинными голенищами; к штакетнику прислонены три спиннинга и одна подхватка.

Сапоги отца Роман быстро нашел на чердаке. Там был и спиннинг, старательно привязанный к перекладине, но Роман решил не брать его. Только дотронулся пальцами до запыленной катушки и подумал: не помешало бы вытереть и смазать автолом.

Тропинкой через огород они шли друг за другом: Костя со спиннингами и подхваткой впереди, за ним Семен с рюкзаком, а за Семеном Роман с веслами. Оказалось, что Семен - учитель. Работает в Манятинской школе, преподает географию. Женат, имеет шестилетнего сына, имеет "приятную на вид тещу и сердитого, тоже на вид, тестя". Обо всем этом весело рассказывал Костя "для ясности"...

–  А приехал он, представь себе, Роман, с официальным визитом: приглашают меня преподавать у них шоферское дело...

Вчера прошел дождь. Небольшой. Пробежал и скрылся за туманным горизонтом. Словно разведчик, за которым должны появиться затяжные осенние дожди. Прохладный северный ветер гнал по пруду вспенившиеся волны.

–  А я ему отвечаю, - продолжал Костя: - "Нет, старик. Лучше ты иди в нашу, Малопобеянскую. Тревожит меня этот коллектив..."

–  В Малопобеянскую? К Тулько? Не смеши! - у Семена голос был тихим и приятным, как у певцов, которые, выступая на эстраде, микрофон держат у самого рта.

–  А что? Ты коммунист. Впрочем, не будем возвращаться к этому...

–  Не будем.

–  Хотя нет, стоит. Ты пойми: педколлектив нашей школы - это больной человек, которому надо влить свежей крови...

–  Да оставим этот разговор, Костя! - Семену, видимо, не хотелось вести подобные беседы в присутствии Романа.

Остановились возле лодки.

–  На, держи, - Костя передал Семену спиннинги.

Роман положил весла в мокрую траву и, пока Костя вычерпывал из лодки воду, смотрел на зеленые волны, которые бежали и бежали, увеличиваясь, к противоположному берегу...

В понедельник Роман проснулся рано. Мать еще спала. Вещи едва различались в темноте и казались почему-то гораздо большими, чем днем. Роман пытался снова уснуть, закрывал глаза, но сон не приходил. Перед глазами возникал весь вчерашний день, беспорядочно нанизывались отрывки разговоров, отдельные фразы, за которыми стояли его улыбающиеся добрые старшие товарищи - Костя и Семен. Вспомнились Семеновы слова: "Мы учим наших учеников, а не воспитываем. И частенько вырастают они грамотными, но малокультурными. Я имею в виду элементарную культуру: честность, любовь к людям, любовь к труду, к природе, стремление к моральному совершенству. О, сколько раз мы спорили в школе!.."

Роман сел на кровать, засмотрелся в окно. Пруд, укрытый туманом, казался большим, как море. Хаты за прудом вместе с деревьями выглядели миражем, небесным отражением какого-то далекого неизвестного поселения.

"Интересно: перейдет ли Семен в нашу школу?.. Наверное, перейдет... Семен более активен, жизнерадостен, чем Костя, в нем больше какой-то внутренней силы... Костю пригнула болезнь, и не повезло ему в жизни: бросил любимое дело..."

"Я почему-то думал, что ты мечтаешь учителем стать", - сказал вчера Костя. - "Я?" - "А что? У тебя любознательный ум и чуткое сердце. Все остальное - наживное. Как сказал один поэт: "И расти, и действовать нам нужно". И действовать, старик... Ты на Семена очень похож. Он мне рассказывал о себе, подростке, а я тебя видел... Думаешь, я что? Я понимаю. Учительство - тяжкое поле. Безграничное. И интересное... Ему можно посвятить жизнь. Но ответственность очень большая. Растить будущих людей, чтобы они потом ясно, свежо, уверенно смотрели на жизнь... Старик, я бы задумался... Ну, все, мне направо".