–  А ты как? - повернулся Роман к Митьке.

Тот пожал плечами:

–  Пойди глянь...

–  Может, вместе?

–  Нет, я к отцу.

–  Да сколько здесь идти! - вмешался Костя. - Оттуда нам будет видно твоего друга. Позовет - тогда и побежишь.

И он повел Романа между чанами, в которых булькала, переливалась, кипела густая коричневая жидкость, между механизмами и вентилями, к ступенькам, что вели на третий, "особенный" этаж, потому что "там и только там делается сахар". Костя ступал широко длинными ногами, говорил торопливо, - раз шагнет, а пять слов скажет.

–  Подумай, старик: почему сахарников когда-то, да и теперь величают сахароварами? То-то же. А кто варит сахар? Аппаратчики. То есть Миронович и я, Костя Дяченко. Мы делаем сахар, а все остальные - так, вспомогательная сила. - Он остановился где-то на десятой ступеньке, оглянулся. - Не веришь ни одному моему слову! Чего доброго, еще и не слушаешь, да?

–  Что ты! Я же здесь впервые...

–  Заруби, старик: Костя Дяченко хотя и говорит много, но никогда не порет чушь... Если уж ты пришел на завод, не обходи стороной главный цех. Вот так. А теперь идем дальше. Миронович уже, наверно, ворчит за то, что я болтаюсь полчаса. А я не могу, не могу усидеть на одном месте, такой у меня характер. Дай мне за смену хоть дважды побродить по цехам, поговорить с людьми... Я, старик, люблю людей, люблю поговорить о всякой всячине... Но вот беда: не везет мне на друзей. Точнее, везет, но больше на молчунов. И хотя молчуны в целом - народ мудрый, ведь недаром говорят: слово - серебро, молчание - золото, я бы хотел где-нибудь посидеть с балагуром... А тут не только друзья, тут и Миронович молчун, каких мир еще не видел! - Костя снова оглянулся. - А ты?

–  Что?

–  Ты молчун?

–  М-м... - развел руками Роман и улыбнулся виновато. - Наверно, молчун все-таки...

Костя притворно возмутился: глаза округлились, брови неестественно встопорщились. Потом он засмеялся, и Роман засмеялся.

–  Пойдем!

Миронович, тучный седой человек, сидел возле большущего желтого чана, словно на завалинке под хатой. Над ним висела табличка с надписью "Продукт № 1". Старик так сердито, так недовольно взглянул на Костю, что тот словно споткнулся об этот его взгляд. Затем развел руками: мол, все понимаю, все будет нормально, слов не надо - и направился к столу, который стоял под другим, точно таким же чаном, но с табличкой "Продукт № 2".

Роман застыл на последней ступеньке, раздумывая, идти ему дальше или повернуть назад, к вестонщикам.

–  А ты кто, чего здесь? - перевел на Романа свои тяжелые глаза Миронович, и Роман сразу же подумал: "Вот уж точно - продукт номер один".

–  Я... Да я просто...

–  Экскурсия, что ли?

–  М-м... экскурсия...

–  Оставьте его, Миронович, - вмешался Костя. - Он со мной, то есть не со мной, но сейчас интересуется тем, что мы делаем... Он профессию себе облюбовывает, на будущее, ясное дело, вот я и пригласил его посмотреть на нашу фирму с высоты аппаратчиков.

Миронович кивнул, что следовало понимать: хорошо - и закрыл глаза. Костя подмигнул: иди, мол, сюда - и стал списывать в тетрадь показания разных термометров.

–  Ну как? - спросил тихо.

–  Зверь лютый!.. Не знаю, как ты с ним здесь...

Костя засмеялся:

–  Миронович - очень сердечный человек. У него душа, как мамина, - такая добрая... Не обращай внимания: напускает на себя человек. Я давно уже заметил, что добрые люди стараются в обычных ситуациях быть суровыми. - Он пожал плечами: - Черт его знает, что за желание такое! Будь самим собой, и все! Э-э, что тут говорить... Миронович, как тебе сказать... Человек он добрый, его сердце добром по венчик налито. Но заметь: добро его не то, с которым человек на печи сухой, а в воде мокрый. Добро его жизнью выверено. Костя приглушил голос: - В войну Миронович разведчиком был, выполнял задание Ставки.

–  Да ну! - искренне удивился Роман: ему никак не верилось, что вот такой "продукт номер один" мог быть разведчиком.

–  Голубчик! Не знать таких вещей... Неужели никто в школе не рассказывал?

–  Может, и рассказывали, но мне как-то не пришлось слышать, - ответил Роман и посмотрел на Костю: как он воспримет его слова.

–  Понимаю: ты много пропускаешь, кое-как в школу ходишь, да? Признавайся, старик. Если откровенно, то и я когда-то не отличался особенным прилежанием. Теперь должен расплачиваться своим горбом. Мои ровесники инженеры, педагоги...

Роману почему-то не понравилось сказанное Костей.

–  Ты же только что гордился своей профессией!

–  Профессия у меня... чудесная, но... я лично еще ничего такого не сделал, еще ничего не сделал в своей профессии, старик.

Такое признание, видно, дорого стоило Косте, это сразу почувствовал Роман и подумал: молодец! И еще он подумал, взглянув мельком на сразу нахмурившегося собеседника, что он тоже должен быть откровенным. И он сказал:

–  Учиться мне неинтересно.

–  Глупости говоришь, - промямлил Костя, и Роман понял его так: далеко, мол, мы с тобой, старик, зашли, еще, чего доброго, скоро заплачем, как девчонки.

И они замолчали, встревоженные и настороженные. А Роману так хотелось рассказать этому простому говорливому парню о своих теперешних печалях, о своих тревогах, которые теперь приходят к нему часто, почти ежедневно.

В это время поднялся Миронович:

–  Сбегай-ка, Костя, в лабораторию, пора уже.

Костя тут же исчез.