"Плакаты, транспаранты, стенгазеты, стенды, выставки - ты не выдержишь в таком окружении, Фок!"

Но тут же настроение у Василия Михайловича упало, он вспомнил, какой еще разговор ему предстоит. Иван Иванович... Молчаливый, тихий человек. На педсоветах выступает кратко и сердито. Неужели и теперь откажется?..

–  Но я же не о себе беспокоюсь, не о себе!

Выкрикнув эти слова, Василий Михайлович решительно направился к двери.

–  Иван Иванович есть? Ага, прекрасно! Зайдите ко мне, Иван Иванович.

Все в учительской притихли, а Майстренко, который как раз раздумывал, почему не явился в школу Любарец, даже побледнел: тон и решительность директора не предвещали ничего хорошего.

И вот они с глазу на глаз, тет-а-тет, как любит говорить одна из сестер Липинских.

–  Положение, которое сложилось в десятом "Б", вынуждает меня хорошенько задуматься. А вас?

Тулько откинулся на спинку стула, руки положил на стол и замер в ожидании. Он рассчитывал на особенный эффект, но никакого эффекта не вышло. Иван Иванович взглянул на горделивую позу директора, почему-то вдруг успокоился, в сердце у него знакомо тенькнула какая-то струна, он вдруг осознал, понял всю школьную круговерть.

Тулько не мог догадаться, почему лицо учителя истории так посветлело, а в глазах у него появился неожиданный, совсем чуждый для этого угрюмого человека блеск.

Вопрос по-прежнему лежал между ними на широком полированном столе и рядом с ним надо было класть ответ.

–  Мне кажется, что ваша тревога безосновательна, - спокойно сказал Иван Иванович. - Класс как класс.

–  Вы считаете, что драка, которую устроили перед окнами школы Любарец и Деркач в присутствии малышей, - закономерное явление?

–  Я считаю, что лучше драться под окнами школы, на виду, нежели в другом каком-нибудь месте.

Василий Михайлович с удивлением взглянул на учителя:

–  Я вас не понимаю, Иван Иванович!

–  А здесь и понимать нечего! - отрезал Майстренко, удивив этим не только директора, но и самого себя.

–  Погодите, погодите. Не так давно, буквально вчера, вы соглашались, что в вашем классе нездоровая атмосфера. Только вчера вы об этом говорили!

Майстренко опустил голову.

–  Вчера, возможно, и говорил, но это было вчера.

–  Гм-м... Вижу, вам необходимо напомнить кое-какие прописные истины...

Иван Иванович закрыл глаза, спрятав под веками торжествующий блеск, который так настораживал, сбивал с толку директора, и слушал нотации.

Наконец Тулько выдохся и сказал:

–  А знаете ли вы, дорогой, что к нам едет комиссия из облоно? Пристрастная комиссия!

–  Вон оно что!

–  Я не понимаю вашего "вон оно что". Не понимаю! С нас шкуру спустят, а с вас - в первую очередь!

Иван Иванович - и что с ним случилось! - оглянулся на дверь, не подслушивает ли кто, потом перегнулся через стол и тихо сказал:

–  Я бы вам посоветовал, Василий Михайлович, подать заявление.

–  Какое заявление?

–  "Прошу уволить меня с должности директора, потому что не умею вести педагогическое дело, потому что я не могу выделить из мелочей главное, потому что я безнадежно отстал от современных требований".

Тулько вначале пришел в ярость от этих слов, но тут же взял себя в руки, лицо его стало равнодушным.

–  И больше того, - тихо продолжал Майстренко. - Вы, Василий Михайлович, дважды опасный человек. Во-первых, потому что принадлежите к категории людей, которые создают только видимость деятельности, а для дела ничего не делают. Ничегошеньки! И при сознательно...

–  А во-вторых?.. - Тулько изобразил на лице подобие улыбки.

–  В силу каких-то парадоксальных обстоятельств вас приземлило в школе, как раз там, где даже людям более организованным, я уж не говорю о любви к профессии, даже им тяжело. Ныне школа переживает определенные трудности, вот они вас и маскируют. А вы их, из благодарности, защищаете.

–  Я защищаю трудности!

–  Поверьте, Василий Михайлович, где-нибудь в ином месте вы уже не были бы директором.

–  Гм-м... Ну, что ж, все, что вы здесь наговорили, Иван Иванович, вам так просто не сойдет с рук, - зловеще произнес Тулько и наклонился над столом, забарабанил по полированной поверхности пальцами.

МАЙСТРЕНКО

Выйдя из директорского кабинета, Иван Иванович щурился, словно вышел из темноты, словно просидел полдня в фотолаборатории и теперь ему больно смотреть на свет.