– Эх, Матвевна! Сказал бы я тебе такое слово одно... Ну да делать-то, видно, нечего. С горя хоть трубочки покурить.

Хозяйка что-то не расслушала и пошла в каморку, а мужики стали вылезать из-за стола и напустились на квас. Работница сбирала остатки ужина. Мужики сбились в кучу и, почесываясь, начали промеж себя рассуждать:

– Что ж, спать, что ли?

– Куды эдакую рань?

– А по мне, хошь спать, так в ту же пору.

– Потить лошадей поглядеть.

– Как тебя звать-то, молодая? Акулина, ты мои портянки пуще глазу береги. Слышишь?

– Ладно. Ступайте хушь на двор-то. Теснота.

– А я вот тут, гляди сюда! Видишь, вот тут у меня тряпица висит. Чтобы сохранно. Гляди, на тебе спросится.

– Да ну, ладно.

– То-то ладно. Потом судись с вами. Что с тебя взять?

– Не пропадет. Ишь, бархат какой.

– Бархат и есть. Всякому свое мило.

– Ссякому, брат, своя сопля солона, - заметил прохожий.

– Известно, солона, - подтвердили мужики и пошли на двор.

Солдат с трубкою остался в избе. Прохожий сидел на лавке и вздыхал.

– Почтенный, ты табак куришь?
– спросил солдат у прохожего.

– Нет, не курю; мы к этому не приучены.

– Что ж так?

– Так, что не приучены.

– Напрасно.

– Напрасно ли, нет ли, уж не знаю; а вот на дудке я в стары годы мастер был играть. Это точно.

– В пастухах жил?

– В пастухах.

В это время мужики друг за дружкой входили в избу. Один принес хомут сушить. Кто полез на полати, кто так остался на лавочке посидеть. Пошла зевота.

– Да, пастухи это и у нас тоже на дудке играть здоровы, - сказал один, залезая на полати.

– Жилейка это, значит.

– Ну, вот, самая она, - подтвердил прохожий.

– Знаю. Сейчас это лычком навернет, сидит под кустиком, туру, туру. Сс! Ухитрит же его! И то сказать, ведь скука. Ну, а как у вас... жить-то как?

– Что ж жить? Ничего. Как-никак, а жить надо.

– Это что говорить. Все божья воля.

– Да. Хорошо тебе говорить - божья воля, вверх воронкой-то лежишь, сказал прохожий.

– Что ж, я и всячески скажу. Против бога, брат, ничего не сделаешь. Это ты оставь думать.

– Так-то оно так, - сказал прохожий.

– То-то вот и есть.

Вошла хозяйка.

– Матвевна, - сказал солдат, - что бы тебе догадаться солдату бражки поднести. Ах, недогадлива баба-то у нас!

– Тоже бражки. Ох, ты, вор - красны глаза. Уж выпросит. Акулина, нацеди ему! Что с ним делать? А тебе чего?
– спросила она у прохожего.

– А я гляжу, где тут солоница-то у вас? Хлебушка тоже пожевать захотел.

– Вон она, в столе. Да посто-кась, я тебе, так и быть, уж щец волью. Может, богу за нас помолишься. Человек ты, я вижу, битый.

– Ох, кормилица, дай тебе господи доброго здоровья, - обрадовавшись, сказал мужик и начал распоясываться.
– Еще какой битый-то, я тебе скажу.

– О?

– Да ей-богу.

Работница принесла ковшик браги, а хозяйка налила щей и поставила на стол. Прохожий сел. Солдат у стола, глядя на огонь, курил трубку. Хозяйка тоже подсела к столу.

– Ну, куда ж ты ходил, расскажи-ка ты мне, - спросила она у мужика.

– Да в город, матушка, ходил; бумагу выправлял.

– Какую бумагу?

– А бог ее знает. Вот она, бумага-то.

Он вынул из кармана бумагу и спросил солдата:

– Ты, кавалер, грамоте знаешь?

– Малость тоже маракую, - ответил солдат, держа трубку в зубах.

– Прочитай-ка, прочитай-ка, я послушаю, - говорила хозяйка.

– А то, нет; постой, постой! Ты водку пьешь?
– спросила она у прохожего.

– Как, родимая, не пить. Тоже и мы люди.

– Ну так погоди же, я тебе рюмочку поднесу. Что с тобой делать? Сиди!

Прохожий выпил, сказал: "Благодарим покорно" - и принялся за щи.

Солдат взял бумагу, подержал ее на аршин от глаз, потом посмотрел на огонь, обернул бумагу к свету и начал читать сначала про себя, а потом уж громко:

"Из метрических книг Благовещенской церкви села... Благовещенского видно... видно, что эк-оно... да, эко-нoми..." Что за шут? Да... "эконо-ми-ческий крестьянин сельца Большая Елань, Анкидин Тимофеев..."

Мужик глядел сбоку в бумагу и вздыхал.

– Анкидин Тимофеев не состоит... Это кто ж такой не состоит? Ты, что ли?
– вдруг