Вот после этого решения я и отправился в город. До вечера имелся еще вагон времени, но моя правая нога все время старалась поглубже вдавить педаль газа. Ей не терпелось, она хотела коснуться шелковистого Ингиного бедра. И мне приходилось периодически сбрасывать скорость, потому что вся дорога от Сертолова до Поклонной горы была оборудована автоматическими камерами с радаром-скоростемером — антирадар предупреждал об этом недвусмысленно.

В конце концов я решил переключить охваченное сексуальным влечением тело на удовлетворение другого основного инстинкта и отправился обедать. В первую же попавшуюся на пути забегаловку. Рестораны теперь были не для моего кармана. Кто знает, какие еще расходы ждут впереди!..

Стоя у высокого круглого стола, я жевал политые кетчупом хот-доги и разглядывал окружающих. Я не был среди них белой вороной, но мой джинсовый костюм выглядел поприличнее их затрапезных одеяний. Судя по всему, этой забегаловкой пользовались безработные. Мрачные лица с тяжелым взглядом, нечесаные волосы, дрожащие руки… Полная гармония с давно не помнившими ремонта стенами и столь же давно просящимися на свалку столами.

— Не возражаете? — Ко мне приблизился тип, только что осчастливленный порцией хот-догов.

— Прошу! — Я пододвинул к себе стакан, будто боялся, что тип завладеет моим компотом.

Несколько дней назад я бы на такой компот даже не взглянул, не то что стал пить. Как быстро все-таки мы привыкаем к переменам! Потому и выживаем… А кто не в силах приспособиться, тому остается прыгнуть с Бруклинского моста. Или из окна квартиры, когда в дверь звонят судебные исполнители…

— Недавно без работы, брат? — спросил тип. У него было исхудалое лицо с глубоко запавшими серыми глазами, но взгляд оказался на удивление живым.

— А как ты определил? — поинтересовался я, расправляясь с очередной сосиской.

— Костюмчик необтерханный. И глаза еще не потеряли уверенности.

— У тебя глаза тоже не смотрят в гроб.

Он улыбнулся открытой и даже отчасти какой-то восторженно-наивной улыбкой:

— А зачем им туда смотреть? Жизнь прекрасна, брат!

— Чего же в ней прекрасного, брат? Без денег ведь долго не протянешь!

Он опять улыбнулся:

— Я-то тяну. Уже десять лет тяну. Не вообще без денег, но без больших — точно. Много ли мне надо? Кусок хлеба. — Он глянул в тарелку. — Крыша над головой. — Он перевел взгляд на потолок.

Я вспомнил слова Шерлока Холмса из «Собаки Баскервилей». «Много ли мне надо? Кусок хлеба! Чистый воротничок!» Хорошо ему жилось, в девятнадцатом веке! Великий сыщик не нуждался в хакерах. И ему нечего было избегать инспектора Лестрейда — через того бы никогда не вышел на Шерлока очередной профессор Мориарти…

— Честно скажу тебе, брат, — продолжал мой сотрапезник, — я счастливее многих толстосумов. Мне не надо бояться, что лишусь богатства. Мне незачем прогибаться перед хозяином в опасении, что останусь без работы. Мне не приходится лгать жене в страхе, что потеряю семью. А мир не без добрых людей, всегда помогут. Да и я никогда никому не откажу в помощи. Кроме всех этих «купи-продай»… — Он с удовольствием располовинил вилкой сосиску, с удовольствием обмакнул в соус и с удовольствием схрумкал. Только что не сожмурился от наслаждения.

Мне даже стало завидно.

— Так ведь без «купи-продай», брат, вся наша жизнь рухнет, — сказал я.

Он посмотрел на меня с сожалением:

— Не рухнет, брат! Ты отравлен их философией. Поэтому они делают с тобой, что хотят. Они покупают и продают твое тело. Они покупают и продают твою душу и твой мозг. Они покупают и продают твою супругу и твоих детей. А ты бегаешь на выборы и снова и снова голосуешь за них. Суета это, брат! Суета, недостойная свободного человека. Бери пример с меня! Через денек-другой я возьму ноги в руки и отправлюсь на юг, туда, где синеет море за бульваром, каштан над городом цветет. На дорогах тоже много добрых людей, подвозят. И от ментов спрячут. Я как перелетная птица, брат. Зимой — в теплые страны, летом — в родные края. Кабы не вся эта кавказская заваруха, отправлялся бы и подальше. «Где растут банановые пальмы, где под солнцем зреет ананас», — пропел он неожиданно красивым дискантом.

Я вдруг понял: передо мной дервиш, один из тех, кто проповедует философию бродяжничества. Их много развелось в последние десять лет, и называют они себя словом, обозначающим нищенствующих мусульманских монахов.

А я откуда-то обо всем этом знал.

— Что с тобой, брат? — сказал дервиш. — Ты как будто себя потерял. Пойдем со мной, и ты обретешь и себя, и много-много друзей. Ведь в этой жизни у тебя друзей нет. Одни коллеги да приятели. Это потому, что все вы друг другу что-то должны. Либо деньги, либо ответную помощь. Купи-продай… А друг — тот, кто тебе ничего не должен и кому ты ничего не должен. Друзья помогают друг другу, не думая о долге, а потому, что иначе не могут.

Конечно, в его словах имелось зерно истины. И немалое зерно. Иначе бы у подобного образа жизни не было столько приверженцев. И насчет купли-продажи он во многом был прав. Что жратва? Что шмотки? Теперь покупают-продают даже смерть детей…

Но, если отбросить красивые слова, в основе его философии лежало одно — жизнь за чужой счет. Проехаться, если подвезут. Поесть, если покормят. Поработать, если в охотку и работодатель нравится. Трахнуть попутчицу, если не откажет. Но когда где-то чего-то нужно добиваться, прошибать лбом стену, бороться с людьми и обстоятельствами, он шарахнется как черт от ладана. Своего рода философия «лишнего человека»… Жизненная позиция хронического неудачника…