Выйдет Красная Дева с грудями, как львы,

Укрепляя для битвы свои кулачища!

Ты плясал ли когда-нибудь так, мой Париж?

Получал столько ран ножевых, мой Париж?

Ты валялся когда-нибудь так, мой Париж?

На парижских своих мостовых, мой Париж?

Горемычнейший из городов, мой Париж!

Ты почти умираешь от крови и тлена.

Кинь в грядущее плечи и головы крыш,

Твое темное прошлое благословенно!

Намагничено тело для новых работ.

Приступ бледных стихов в канализационных

Трубах. Ветер опавшие листья гребет.

И зальдевшие пальцы шныряют спросонок.

Что же! И это недурно! Пускай не смердит

Тельце дохлых стихов, что прикинулось пеньем.

Под округлыми веками кариатид

Звездный плач пробежал по лазурным ступеням.

Ты покрылся паршою, цветут гнойники,

Ты - отхожее место позора земного.

Слушай! Я прорицаю, воздев кулаки:

В нимба пуль ты воскреснешь когда-нибудь снова!

Декламаторы молний приносят тебе

Рифм шары и зигзаги. Воскресни ж неистов!

Чтобы слышался в каждой фабричной трубе

Шаг герольдов с сердцами оглохших горнистов!

Так возьми же, о родина, слезы котов,

Реквизит вдохновения и катастрофы.

Я взываю к тебе: мой подарок готов,

Принимай эти прыгающие строфы!

Так! Коммуна в развалинах. Мир обнищал.

Льют дожди, и дома одевает проказа.

На кладбищенских стенах танцует овал

Укрощенная злоба светильного газа!

Перевод П. Антокольского:

Зеваки, вот Париж! С вокзалов к центру согнан,

Дохнул на камни зной - опять они горят,

Бульвары людные и варварские стогна.

Вот сердце Запада, ваш христианский град!

Провозглашен отлив пожара! Все забыто.

Вот набережные, вот бульвары в голубом

Дрожанье воздуха, вот бивуаки быта.

Как их трясло вчера от наших красных бомб!

Укройте мертвые дворцы в цветочных купах!

Бывалая заря вам вымоет зрачки.

Как отупели вы, копаясь в наших трупах,

Вы, стадо рыжее, солдаты и шпики!

Принюхайтесь к вину, к весенней течке сучьей!

Игорные дома сверкают. Ешь, кради!

Весь полуночный мрак, соитьями трясущий,

Сошел на улицы. У пьяниц впереди

Есть напряженный час, когда, как истуканы,

В текучем мареве рассветного огня,

Они уж ничего не выблюют в стаканы

И только смотрят вдаль, молчание храня.

Во здравье задницы, в честь Королевы вашей!

Внимайте грохоту отрыжек и, давясь

И обжигая рот, сигайте в ночь, апаши,

Шуты и прихвостни! Парижу не до вас.

О грязные сердца! О рты невероятной

Величины! Сильней вдыхайте вонь и чад!

И вылейте на стол, что выпито, обратно,

О победители, чьи животы бурчат!

Раскроет ноздри вам немое отвращенье,

Веревки толстых шей издергает чума...

И снова - розовым затылкам нет прощенья.

И снова я велю вам всем сойти с ума!

За то, что вы тряслись, - за то, что, цепенея,

Припали к животу той Женщины! За ту

Конвульсию, что вы делить хотели с нею

И, задушив ее, шарахались в поту!

Прочь, сифилитики, монархи и паяцы!

Парижу ли страдать от ваших древних грыж

И вашей хилости и ваших рук бояться?

Он начисто от вас отрезан, - мой Париж!

И в час, когда внизу, барахтаясь и воя,

Вы околеете, без крова, без гроша,

Блудница красная всей грудью боевою,

Всем торсом выгнется, ликуя и круша!

Когда, любимая, ты гневно так плясала?

Когда, под чьим ножом так ослабела ты?

Когда в твоих глазах так явственно вставало

Сиянье будущей великой доброты?

О полумертвая, о город мой печальный!

Твоя тугая грудь напряжена в борьбе.

Из тысячи ворот бросает взор прощальный

Твоя История и плачет по тебе.

Но после всех обид и бед благословенных,

О, выпей хоть глоток, чтоб не гореть в бреду!

Пусть бледные стихи текут в бескровных венах!

Позволь, я пальцами по коже проведу.