Ник стиснул зубы, когда рейнджер отомкнул манжет, приковавший его к дереву. Глаза представителя закона были утомленными, но он казался столь же осторожным, как и накануне. Он не потерял ни грамма присущей ему жесткой осмотрительности.

В те недолгие секунды, пока руки были свободны, Ник подавил желание ударить Моргана Дэвиса кулаком — он знал, что не сможет двигаться быстро с ножными кандалами, И все же ему ужасно хотелось стереть собственные черты с лица рейнджера. Он крепко сжал кулаки, когда вспомнил, как Лори сидела с этим человеком прошлой ночью и как долго они проговорили. Он понимал смысл того, что делала Лори, и бессилен был изменить это.

Он чертовски хорошо мог постоять за себя. Ему не хотелось вовлекать ее в это и не хотелось, чтобы она считала себя способной очаровать человека вроде Дэвиса. Ник редко встречал таких парней прежде, но знал их натуру: крутые, несгибаемые и уверенные в своей правоте.

Ник сохранял безразличный вид, когда ручные кандалы вновь замкнулись на обеих его кистях, защищенных теперь, благодаря Лори, обрывками шейного платка. Он неуверенно поднялся, движения его ограничивались унизительными и неуклюжими шажками.

Рейнджер уже разжег костер и поставил на угли кофейник. Лори захватила с собой свежеиспеченный хлеб, от которого отломила куски Нику и себе, игнорируя рейнджера. Она вела себя по отношению к нему нарочито вызывающе, и Ник недоумевал, чего она этим, собственно, добивается. Морган Дэвис не похож на тех парней, что роились вокруг нее, и Ник уже почувствовал ее увлеченность человеком, не клюнувшим на ее чертовски обворожительную улыбку.

Но вот рейнджер, не обращая на нее внимания, извлек из седельной сумки вяленое мясо и принялся за еду, не произнеся ни слова. Он налил себе чашку кофе, затем еще две и осторожно протянул одну из них Нику, взявшему ее обеими руками, а другую Лори. Затем он поднялся, подошел к дереву и, прислонившись к нему, стал молча наблюдать за ними, как делал это с первой минуты, когда увидел Ника.

Слежка и ожидание. Ник понимал это. Он уже многое понял в человеке, решившем непременно доставить его назад, туда, где его повесят. С первой минуты, как он повстречал рейнджера, между ними промелькнула странная искра узнавания. Дело не ограничивалось их внешним сходством — тут было внутреннее родство, ощущение, что они встречались раньше, хотя он хорошо знал, что этого не было. Нику некогда было думать о столь отвлеченных материях; его забота о Лори и собственный обостренный инстинкт самосохранения отодвинули их прочь, но теперь, видя, как следит за ним Дэвис, он вдруг понял, что знает, о чем именно думает рейнджер.

Ник был уверен, что Дэвис относится к людям, никогда не сворачивающим с выбранного пути, ни перед чем не склоняющимся и не позволяющим эмоциям взять над собой верх. Ник, в свою очередь, давно научился быть гибким. У его отца не было моральных правил — доктор Джонатан не делил мир на черное и белое. Он наслаждался каждой минутой, веря, что Господь — или судьба — не оставит его без хлеба насущного и завтра. Он был мошенником, обычным и неприхотливым, с присущим мошенникам оптимизмом. Во многом он напоминал никогда не стареющего ребенка, не перестающего восхищаться путешествиями, людьми и новыми впечатлениями.

Быть его воспитанником означало то же самое, что быть учеником в школе приключений. Ника очень любили не только Джонатан и Флер, но и всяческий сброд — артисты, бродячие торговцы, бродяги и одиночки, прибившиеся к шоу на день, неделю, месяц или же на многие годы, как Дэниэл Уэбстер. Ник взрослел, продолжая потешать людей, участвовал в мелких надувательствах и, под стать отцу, не видел ничего дурного в том, чтобы привнести в жизнь людей немного азарта, которого было так мало в привычном существовании. Если же при этом имели место полуправда, маленький трюк в карточной игре или мошенническая проделка с деньгами, когда их не хватало, — Джонатан оправдывал их как развлечение для тех, кто мог себе это позволить. Он никогда не надул бедняка и часто давал деньги нуждающимся, даже когда собственная семья испытывала лишения.

Таков был его отец, и Ник любил его, хотя, взрослея, он хотел большего покоя и безопасности для своих близких. Джонатану теперь за шестьдесят, а матери Ника пятьдесят, и Ник гадал, долго ли они еще смогут вести излюбленную Джонатаном бродячую жизнь. К тому же у него была Лори, никогда не испытавшая настоящей жизни, и Энди, необузданный, как техасский лонгхорн [3] .

Каждый из них питал к остальным безмерную любовь и фанатичную преданность, но Ник знал, что Лори нуждается в большем. Ей двадцать два, и она больше разбирается в покере, чем в ухажерах. У нее были почитатели. Боже, сколько их было! Но Брэдены никогда не задерживались на месте достаточно долго, чтобы можно было серьезно увлечься, да и Лори содрогалась при мысли об участи фермерской жены. Она привыкла к свободе в выборе платьев и поступков; к этому ее всегда подталкивал Джонатан, а Флер полагала, что дочь ее благословила своим светом луна и потому она такая хорошенькая, умная и способная добиться всего, чего захочет.

Ник допивал остатки кофе, когда Морган Дэвис покинул свой наблюдательный пост, приблизился к костру и быстро забросал пламя пылью.

— У вас есть несколько минут на умывание, пока я седлаю лошадей, — произнес он, обращаясь к Нику.

Ник поднялся, испытывая чувство благодарности за возможность краткого уединения, хотя и знал, что риск у рейнджера невелик. Ник едва мог передвигаться с ножными оковами и вряд ли способен был побежать или влезть на лошадь. Лори тоже встала.

— Вы останетесь здесь, — сказал рейнджер, — пока не возвратится ваш брат.