Они ужинали в комнате на красивых тарелках.

Зинка неторопливо и как-то само собой рассказала всю свою жизнь. Всплакнула, когда говорила о матери. О девчонках из общаги так сказала, прижав к груди вилку:

– Ну вот знаешь, Лев, не верю. Хоть и факт, а не верю - раздвоение личности.

– В жизни всякие раздвоения бывают. Ты кофе будешь или чай? Моя мадам кофе любила. Всю посуду со стола уберет, чашечки поставит маленькие, музыку включит и кофием лакомится. Аферистка она. Я с ней в пивбаре познакомился. Сижу - ликую. Идет, красивая. Оказываю вежливость присаживайтесь. Присела. Улыбается. Говорит: "Брата ищу". Приехала, мол, к брату, а его нет. Может быть, пошел пива попить, он любитель. Может, в командировке. Мы с ней посидели. Выпили по кружечке. Я ее до брата проводил. А он дома уже, оказывается, в кино был. Заходите, мол, гостем будете - и праздник! И на второй день - праздник! И на третий - я с работы отпросился. На четвертый - заявление в загс. Потом она мне объяснила, что давно меня на крючок взяла. А нужна ей была прописка ленинградская. Денег-то у нее нет на фиктивный брак. Да и зачем, с дураком-то и имущество кое-какое нажить можно. Да тьфу на нее. Ну не хочу о ней даже думать. Пусть вот чем хочет, тем и подавится...

Зинка быстро убрала со стола и, словно кто ее подтолкнул, села к фортепьяно.

– Ты и это умеешь, - прошептал Лев.
– Этот инструмент моей первой жены. Умерла при родах...

Он сидел, слушал, как Зинка играет, потом пошел на кухню. Вымыл посуду. А потом затих.

– На, - сказал он, войдя в комнату через некоторое время.
– Постели себе на диване. А я пойду прогуляюсь, что-то расшевелила ты во мне нашатырное.

Зинка играла долго. И, постелив, долго лежала - не спала, все ждала его и почему-то тревожилась. "Только бы не очень пьяный пришел, думала, - от очень пьяного очень пахнет". И слезы текли по ее щекам, и она незаметно уснула.

Проснулась она потому, что ее трясли за плечо. Она села. Помигала. Протерла глаза кулаками. Перед ней стоял Лев.

– Ну и спать, - сказал он.
– У людей обед.

– А я поздно уснула, все вас ждала.

Он улыбнулся и кивнул ей, и она улыбнулась и кивнула ему. Он протянул ей коробку.

– Подарок.

В коробке были белые босоножки.

– Примерь.

Она отбросила одеяло: она так и спала в рубашке в голубую клеточку и голубых спортивных трусиках.

– Прелесть, - сказала она.
– У меня туфли есть в сумке, в камере хранения.
– А сама уже надела босоножки и смотрела на свои ноги то с одного бока, то с другого. А перед зеркалом даже сплясала.

– А я у знакомого ночевал, - сообщил ей Лев.
– Пива выпили - подумал, чего девчонку пойду пугать.

Зинка покраснела. А он сказал:

– Иди глаза сполосни - яичница уже на столе.

Утром перевода от отца не было.

Днем перевода не было.

Вечером не было.

Съездили, взяли вещи из камеры хранения.

– Что-то случилось, - сказал Лев.
– Тебе нужно срочно лететь. Завтра пойдем в аэропорт, там у меня Маня в кассе.

После ужина он попросил ее поиграть, потом сказал тихо:

– Ложись, - и вышел.

Зинка заробела. Ноги стали ледяными, пальцы рук тоже. Она постелила себе на диване и легла, прижавшись к стене. Потом вскочила, вытащила из сумки подаренные отцом на окончание школы французские духи "Papillon". Надушила волосы, грудь и под мышками и, клацая зубами, снова забралась под одеяло.

Лев ходил по коридору, вот остановился около двери, постоял. В щели пробился дымок от его сигареты.

– Зинаида, спишь?

– Нет, - ответила Зинка. Ее колотило.

– А ты спи. Я пойду - дело у меня. Ты о чем-нибудь хорошем вспомни, лучше всего о собаке, и сразу уснешь.

Лев ушел. Хлопнула дверь.

Зинка ревела. Била кулаком подлокотники. Потом хохотала, потом захотела есть. Пошла в кухню, поставила чайник и съела толстый бутерброд с колбасой. Потом вытерла рот полотенцем и, наверное, с минуту простояла в коридоре перед зеркалом. И от вида своей шеи, груди, живота, крепких ног, от их красоты, от всего этого, такого чистого, поднялось в ней желание. Оно испугало ее, оно заслоняло ее разум, как темная воля. Зинка стиснула груди, выгнулась и, чтобы спастись, не завыть, сильно ударилась головой в стену.

Потом она лежала вытянувшись, усталая и опорожненная. Дрожь пробегала по ней, как по тихой воде, затухая в пальцах ног. Зинка думала о собаке, большом неуклюжем щенке по кличке Авель.

На следующий день Лев купил ей билет на самолет. И, когда пришла пора им прощаться, Зинка поцеловала его в щеку сухими распухшими губами. А пальцы скребли его рубашку возле ворота. И, чтобы успокоить, он взял и крепко прижал ее пальцы к своей груди.

– В Ленинграде будешь - приходи. Корреспонденцию посылай на почтамт, до востребования - не хочу, чтобы твое письмо моей клизме в руки попало... Ну, иди, иди...
– И закричал вдруг, когда она прошла ограждение: Приезжай!

Прилетев домой, Зинка узнала - "закон подлости" действовал безотказно, - что неделю назад, взяв отпуск за свой счет, отец уехал в горы на охоту. Охотников ждали только через три дня.

Знакомые и соседи сочувствовали Зинке своеобразно. Например, говорили: "Стоило в такую даль ездить, чтобы провалиться. Провалиться можно и где поближе, в Алма-Ате, скажем". Советовали, не мешкая, поступать в местный металлургический институт. Или в педагогический. Или в медицинское училище. Или в сельхозтехникум. Или на курсы киномехаников.