А у Зинки в Ленинграде все шло в волнениях надежд, восторгах мечтаний, в слезах и страхах, в бессоннице, сонливости и непрекращающемся желании сбегать в уборную.

– Во живем, - сказала одна девица, похожая на козу в босоножках. Как на приеме в зубной поликлинике. Час простоял, вышел на улицу - и зуба нет, и нет надежды, что вырастет другой. И больно. И стыдно. Тебя спрашивают: "Девушка, как вас зовут?" - а у тебя зуба нет, и именно спереди.

Общежития Зинка не получила. Две ночи ночевала на вокзале, где один молодой человек, как ей показалось, попытался украсть у нее что-то из внутреннего кармана. Она прошипела в его мерзкую харю:

– Деньги тянешь, да? А по статье закона?

– Нужны мне твои деньги, Фрося, - сказал он.

У Зинки был мощный резаный удар наискосок сверху вниз. Девчонки в команде называли Зинкин удар "костылем".

Парень упал как подкошенный, вытянулся вдоль скамейки, лягнув ногами чей-то чемодан.

Зинку водили в пикет милиции для объяснений.

– Здесь двадцать два абитуриента ночуют - у меня все сосчитаны. И все ведут себя в рамках, - объяснил Зинке молоденький чистенький лейтенант.

– Может, к ним под кофточку не лазают, - огрызнулась Зинка и спросила: - Если еще полезут, что делать?

– Самбо знаешь?

– Немножко. Отец показывал.

– Применяй.

Здесь же на вокзале Зинка сговорилась с одной девчонкой с юга снять комнату. Сняли случайно. Да и не сняли - так поселились. Приютили их.

На Загородном проспекте из дома, поставленного на ремонт, их окликнули девчонки в касках, попросили сбегать за сигаретами, им самим, мол, в рабочее время нельзя - "скипидару вольют или чего похуже".

А когда закурили в параднике - девчонка с юга курила - и выяснили, кто что и кто куда, каменщицы, они только что закончили ПТУ, предложили:

– Айда к нам в общагу. У нас трехкомнатная квартира. Три девчонки в отпуске. Свободно. Только жрать у нас нечего. До получки еще пять дней. День рождения справляли у одной Ляли. Сначала сбрасывались. Потом скидывались.

И общежитие было почти в центре. И девчонки были хорошие. Готовиться не мешали.

Зинка недобрала балл. Отплакала сутки, еще сутки отшлепала губами и собралась ехать домой, но не нашла свою оранжевую японскую куртку. Под подкладкой куртки, между пластинами поролона были зашиты двести рублей на обратную дорогу.

Зинка всех обозвала воровками и проститутками. Общежитие - притоном и ловушкой.

Девчонки сначала ее успокаивали, даже обещали деньги собрать, но потом, брыкающуюся, царапающуюся, вынесли на улицу в газон. А вещички ее выбросили в окно. Хорошо, чемодана не было - сумки, чемодан лопнул бы.

Вахтерша подошла к ней, спросила:

– Украла что-нибудь?

– Это у меня украли!
– закричала в исступлении Зинка.
– Милицию позову!

Вахтерша покачала головой, попыталась помочь ей собирать рассыпавшееся барахло, но Зинка и ее, старую женщину, отпихнула.

– Не трогайте!
– закричала.

Вахтерша посетовала:

– Говорю, говорю девкам: не водите в дом кого ни попало с улицы. Нет, волокут. От этого инциденты.

Зинка погрозила кулаком девчонкам, высунувшимся из окон, и, зло застегнув сумки, пошла. Нет, еще обернулась и крикнула:

– Грязь!

Сначала действительно хотела пойти в милицию, но представила, что ей еще придется в это общежитие идти, да и у милиции ведь доверия к ней нет может, она сама свою куртку куда замотала. И не пошла. Все равно куртку уже успели унести в другую общагу либо продать.

Пошла на вокзал. Затолкала вещи в автоматическую камеру хранения. В сумочке и в карманах еще оставалось немного денег. Пообедала в "Сонетах" у цирка в трагической немоте - Зинка казалась себе взрослой и многоопытной.

После "непрухи" при поступлении на архитектурный факультет - она все сдала: и рисунок, и композицию, и общеобразовательные, и, живи она в Ленинграде, ее приняли бы кандидатом, - естественно, должен был вступить в силу "закон подлости" - он и вступил.

Куртка!
– да плевать на нее. Деньги!
– да не в них счастье. Очень обидным казался Зинке сам факт кражи. Девчонки были хорошие, душевные и бесхитростные. Они обещали писать ей. Ждали в будущем году. И вот кого-то из них надо было обвинить в воровстве. А ни одна не накладывалась на возможный образ воровки. В Зинкином воображении лиходейка рисовалась такой: ворот свитера натянут на подбородок, челка нависает на глаза, ресницы накрашены, аж краска сыплется, глаза удлинены обводкой, и зеленые тени, и нечистые, свисающие на грудь патлы.

Поев, она пошла помыть руки и, глянув на себя в зеркало, увидела не саму воровку, но по образу ее ближайшую родственницу.

Она драла волосы гребнем, терла глаза платком. Лягала ногой желающих вторгнуться. Потом, повязав свитер вокруг талии, с глазами красными, как у волчицы, огрызаясь, вышла на улицу.

Она пошла на почтамт и дала телеграмму отцу: "Провалилась украли куртку деньгами вышли дорогу почтамт востребования зина".

Телеграфистка, тоже молодая, глубоко вздохнула. Спросила: