Открыла ему нянечка, наверное тоже блокадница, спросила:

– Тесе кого?

– Заведующую.

– Зачем?
– Глаза у нянечки были настороженные и фанатичные.

Петров открыл коробку.

– Пойдем, - сказала нянечка потеплевшим голосом.
– Только ты сразу ей скажи, где украл. Она поймет, она педагог.

Но все обошлось. Директор, старая, седая, сказала:

– Спасибо, сынок, - и поцеловала, крепко обняв.

Дома конфет не хватились; пришел танкист Соломатин - тетин капитан, как его звал Петров, принес большую коробку шоколадных конфет "Мишка на Севере" - капитан отбывал в часть, и мама с тетей пошли его провожать.

На следующий день Саша Петров понес "мишек" в детдом. Встретила его та же нянечка, одетая в ватник и шерстяной платок. Она загородила дверь. От нее пахло лекарствами.

– Где воруешь?

– Я не ворую. Это подарок. Тетин капитан...

Санитарка побледнела, лицо ее стало голубовато-прозрачным.

– Жрете, - прохрипела она.
– А у капитана жена есть. Может, дети. Может, померли...
– Глаза у санитарки закатились под лоб, наверное она была нездорова.
– Люди гибнут. Мрут люди...
– Она вырвала коробку из Сашиных рук, швырнула ее на пол и стала топтать.

Саша увидел сквозь ее бледность, сквозь морщины, что не старая она, хоть и сгорбленная. Он попятился. Побежал. Чуть не попал под трехтонку.

А через месяц пришло письмо, что тетин капитан тяжело ранен, что пишет его товарищ по госпиталю, поскольку сам он еще "не того", - и больше писем от капитана не было.

И когда попадалась тете конфета "Мишка на Севере", она задумчиво вертела ее в пальцах и клала обратно в вазу. А Петров считал себя в чем-то виноватым.

– Александр Иванович, вы не слушаете, - сказала Зина.

– Слушаю, слушаю, - встрепенулся Петров.
– Знаешь, немного задумался. Я бы не сказал, что тепло. Я бы сказал - прохладно.

– Не прохладно, а холодно. Обнимите меня за плечи. Мне нужно все рассказать.

Так мы с Нюркой ходили месяц. По всем пивным. По всей округе. По всем магазинам - винным отделам. Мы устраивали такие упоительные скандалы, такой шум, такие рыдания, что вскоре вокруг Гены образовалась мертвая зона. Ему нигде не отпускали спиртного. Говорили: "Иди, Гена, гуляй. Поезжай в Павловск, в Лахту, куда твоя Зинка с этой дурындой Нюркой не добрались". Спали мы: он в одной комнате на тахте, мы с Нюркой в другой на раскладушках. Он грозил, что убьет нас, - мы запирались на ночь... Слышите, Петров, все происходит в голове, и в голове у Гены что-то свершилось. Один раз он попросил:

– Зина, пойди купи квасу.

Я купила. И с тех пор он пил квас. Я на пробу девчонок позвала. Мы кутили, а он пил квас. И даже танцевал.

Но понимаете, Петров, в нас уже бродила ненависть. Борьба с алкоголем замешала в нас такую ненависть, что я от нее уставала, как от тяжелой ноши. И Гена уставал. Но ему, я думаю, эта усталость была на пользу.

Петров, ненависть в человеке сильнее, чем любовь, горячее, открытее. И чаще встречается. Есть ненависть всепоглощающая, безумная, мы до такой не дошли. Но старались не прикасаться друг к другу. Я жила в ожидании истерики. Все время боялась сорваться. Чтобы не сидеть дома, пошла учиться игре на гитаре. Иногда, когда я разучивала что-нибудь, он наклонялся, заглядывал в ноты: он играл на фоно, - я замирала вся, и ногти у меня на пальцах превращались в сталь. Как у кошки, выползали они откуда-то изнутри.

Он устроился работать наладчиком на завод, где когда-то работал. Восстановился в институте.

Петров же опять думал о себе. Когда у них с Софьей произошла подмена любви скукой? Давно. Когда терпение стало у них главным чувством? Давно. Очень давно. Мелкие обиды, усмешки, насмешки сначала высосали из них все живое и преобразовались в скуку. И ведь, наверное, большинство супругов, долгое время живущих вместе, держатся на этом чувстве. И выяснение отношений уже не забавляет их, но углубляет скуку. Но где же верность и долг? Верность чему? Петров смотрел внутрь себя, в свое прошлое, и не видел там этого дня, этого мига, которому можно было бы всю свою жизнь сохранять верность.

Когда нет чувства ненависти, и нет раздражения, и нет сил на иронию, - только терпение и скука, отягчающие твое одиночество...

Одиночество! Не так уж и страшно оно, как о нем пишут поэты.

Однажды Гена пришел домой с девушкой. Хорошенькая такая, и глаза любопытные, как у зверька.

– Зина, - сказал он.
– Мы с Валей решили пожениться. Мы уже полгода вместе...

– Давайте, - сказала Зинка.
– Вы друг другу подходите.

– Зина, подадим на развод и разменяем квартиру. На однокомнатную и комнату. Однокомнатную тебе и комнату мне.

– Почему же мне такая привилегия?
– спросила Зинка.

– Вы его спасли, - сказала глазастенькая, его новая невеста.
– Я вас так уважаю... Я же Гену знаю давно... Вы его вернули... А потом, - она заторопилась, чтобы не дать Зинке засмеяться, - у меня есть квартира. Однокомнатная. Хорошая. Мы даже на трехкомнатную можем сменяться...

Слышишь, Петров, так и кончилось мое замужество. Таким образом. И когда уже они поженились и я переехала в мою квартиру, я позвала Гену якобы по делу.