– О какой это разлуке вы вспоминаете, о которой я давно и забыл... проговорил он презрительно-насмешливым тоном.

– Вы забыли?.. Это хорошо и может послужить уроком для других женщин, как вас понимать!
– не унималась Домна Осиповна.

Бегушев насильственно рассмеялся.

– Если вам нечего другого делать, так хоть всех в мире женщин поучайте, как меня понимать!
– проговорил он, вставая, и, сказав Меровой, что он потом зайдет к ней, ушел, не поклонившись Домне Осиповне.

Та осталась решительно рассвирепелой тигрицей.

– Я тебе еще прежде говорила и писала, что это за человек! Побереги себя хоть перед смертью в отношении его!
– говорила она, забыв всякое приличие.

– От чего мне себя беречь?
– возразила ей Елизавета Николаевна слабым голосом.

– Знаю я, chere amie*, знаю! Меня нельзя обмануть, и вот к тебе моя просьба теперь: когда он бросит тебя, то напиши мне, - я возьму тебя к себе!
– произнесла она взволнованным голосом и, поцеловав больную, уехала.

______________

* дорогая подруга (франц.).

Злобе и страданиям в душе Домны Осиповны пределов не было: она приехала почти уверенная, что помирится с Бегушевым и что даже будет предостерегать его от Меровой; но вышло, как мы видели, совершенно наоборот.

Бегушев возвратился к Меровой сейчас же, как только уехала Домна Осиповна. Елизавета Николаевна лежала в своей постели мрачнее ночи.

– Что за штуки эта негодяйка выкидывает!
– сказал он.

– Она не негодяйка, - отвечала Елизавета Николаевна, - она знает только, что вы ее еще любите!

– Господи помилуй!
– сказал, усмехаясь и пожимая плечами, Бегушев.

– Как же не любите!
– продолжала Мерова, совершенно не обратившая внимания на его восклицание.
– Как только услыхал, что она приехала, сейчас же велел ее принять и сам явился.

Чтобы успокоить Мерову, Бегушев сознался, что в самом деле глупо было с его стороны войти к ней в комнату, когда была там Домна Осиповна, но что сделано было это чисто по необдуманности, а не по какому-нибудь чувству. "Не мальчишка же я..." - заключил он.

– Вы хуже, чем мальчишка, - перебила его уже со слезами на глазах больная, - вы старый волокита... Домна Осиповна хорошо вас знает... Но я вам не позволю этого делать, вы не смейте меня дурачить и обманывать.

– Прежде всего вы не волнуйтесь, это для вас очень вредно!.. продолжал ее успокаивать Бегушев.

– Нет, я хочу волноваться, я буду нарочно волноваться, чтобы мне не оставаться в живых!
– говорила Мерова и стукнула ручкой по кровати.

Бегушев не выдержал и тоже вспылил.

– В таком случае плачьте, сколько вам угодно!..
– сказал он и, встав, хотел было уйти, но Елизавета Николаевна схватила его за полу сюртука.

– А, вы уж и бежать!.. Ах да, обрадовались; но я вас убью, если вы уйдете, слышите!..
– почти кричала она.

Бегушев при этом невольно вспомнил рассказы Тюменева про ее порывистый нрав, превосходящий даже характер Домны Осиповны.

– Целуйте меня!.. Целуйте...
– бормотала между тем Елизавета Николаевна.

Бегушев с удовольствием исполнил ее желание и наклонился к ней. Она обвила его шею своими худенькими ручками и начала целовать без конца.

– Я тебе еще не принадлежала; но теперь хочу принадлежать, - прошептала она.

Бегушев потерял, наконец, голову. Мерова в своем увлечении казалась ему очаровательною: глаза ее блистали, все тело пылало в жару.

Приехавший в восемь часов доктор и раздавшийся затем звонок прервал их свидание. Бегушев поспешил уйти от Елизаветы Николаевны. Доктор, войдя к ней, заметил, что она была в тревожном состоянии, и первое, что начал выслушивать, - ее грудь; выражение лица его сделалось недовольным.

– Вам больше всего надобно беречь ваше сердце, а вы его-то и не бережете, - сказал он укоризненным голосом.

– Нет, ничего!.. Мне сегодня гораздо лучше!..
– отвечала безумица веселым тоном.

Доктор сомнительно покачал головой и дал ей двойную дозу капель дигиталис и, уезжая, убедительно просил не волноваться и не тревожиться ничем.

Бегушев, возвратясь в свой кабинет, застал там Хвостикова и Трахова.

– Это какими судьбами?
– воскликнул он, обращаясь к генералу и дружески пожимая его руку.