Гнев, передаваемый транскоммуникатором, начал постепенно стихать, и теперь чаще и отчетливее проступали слова. Жермен крепче сжала руку Бориса Андреевича, шея у Сёта-сан была уже багровой, а у Курта даже и глаза сузились, словно он пытался разглядеть, что происходит там, в рубке. Эдди же так и сверлил глазами переборку.

– Глупцы... Звание ученых... Не достойны...
– прорывалось из транскоммуникатора.
– Развести на корабле целый зверинец... Недомыслие... Никакого чувства ответственности...

Затем слова зазвучали тише, плавнее и с другой интонацией: должно быть, кто-то из экипажа попытался ответить Полу Китсу, объясниться с ним.

– Но гости и в самом деле заинтересуют наших биологов, а психологов тем более. У землян очень развито чувство гуманности и долга. На таком низком уровне трудно ожидать столь тонких чувств. В Столице они вызовут сенсацию...

По каким-то необъяснимым признакам Борис Андреевич уловил, что говорит именно Илья Ильич, и хотя говорил он почти так, как они условились, разница все-таки была и довольно существенная. То, что прежде собирался сказать Илья Ильич, походило скорее на шутку, пусть и грубую. Сейчас же его слова звучали вполне серьезно, вполне продуманно, и оттого холод, так недавно охвативший душу Бориса Андреевича, стал превращаться в свою противоположность. Тихий, прекрасно воспитанный, всегда отличавшийся уравновешенностью Борис Андреевич воспламенился, как сухое сено, теперь он почти не сомневался в предательстве Ильи Ильича и теперь с не меньшей, чем у Эдди, пылкостью вперился взором в переборку, за которой - близко ли? далеко ли?
– располагалась рубка управления. И уже вполне осознанная мысль стучала с четкостью метронома: надо что-то делать, надо предпринять что-то, пока не поздно!

Но тут вступил в разговор еще кто-то, по всей вероятности - Тацуо, потому что Сёта-сан повернулся вдруг к своим однопланетянам бесстрастным, неподвижным как маска лицом; в узких глазах его стыла тоска.

А из транскоммуникатора звучало насмешливо:

– Нет, лучше всего поместить их в зверинец. Детишки будут в восторге, когда эти мартышки начнут разглагольствовать о проблемах физики! Такого еще не бывало! А биологи и психологи пусть сами туда приходят и изучают экспонаты на месте.

Сёта-сан прошептал что-то, едва шевеля губами, и опять отвернулся.

– Не выйдет!
– это вмешался в разговор Сорель.
– Свою самочку я в зверинец не отдам! Не для того...

Его прервали грозные раскаты командирской речи:

– Прекратите лгать! Я всех вас насквозь вижу!

Но земляне больше ничего не слышали: как только бросил свою реплику Сорель, Жермен рванулась с места и громко зашептала:

– Действовать! Немедленно! Мы в ловушке! Пусть мы погибнем... Но и они!..

Она заметалась по салону, натыкаясь на мебель, на зеленых автомов, которые спокойно, не обращая ни на кого внимания, накрывали на стол. Эдди Скотт и Курт Келлер настигли ее почти у двери в рубку, схватили за руки.

– Нельзя действовать наобум. Так никому и ничему не поможешь! захлебываясь, шептал Курт.
– Давайте подумаем...

– Да, да, надо сперва обдумать, - вторил ему Эдди, и оба они старались усадить Жермен на диван. Зеленый слуга уже нес ей стакан с розовым напитком.

Словно оглушенный, смотрел Борис Андреевич на происходящее. Что они делают? Усмиряют Жермен? Значит, и они... Значит, они пособники "зеленых"! А японец? Кудряшов посмотрел на Сёта: тот вдруг стал странно оседать, заваливаясь набок, и тихо, пристойно, как и подобает японцу, упал у переборки - со вспоротым животом.

Это было для Бориса Андреевича последней каплей, последним толчком к действию. Он выскочил в коридор.

Да, Илья Ильич, или как его там, не совершил с ним обещанной прогулки по кораблю, но в памяти хорошо сохранилась схема, по которой они разрабатывали второй вариант. И Борис Андреевич помчался по коридору к кормовым отсекам корабля, и его душили гнев и хохот одновременно - должно быть, у него начиналась истерика - то, чего с ним никогда не бывало и, конечно, никогда не случилось бы, не сложись так обстоятельства. Обломов! Уж каким бы ни считали его россияне и российская критика, не способен он был на предательство, а этот, этот... зеленый!.. Договориться обо всем, сыграть на самых высоких чувствах, затронуть самые нежные струны души... А за бабочками бегал, да за Машенькой ухлестывал только для того, чтоб время оттянуть. Иначе зачем было все это? Должно было сразу лететь на корабль... А он-то, он-то! Борис-то Андреевич! Каков простак! Мог бы и догадаться... Ладно, чего уж теперь-то! И черт с ней, с капсулой! Все-таки у Земли еще будет время. Возможно, проклятые зеленые бетианцы, не дождавшись ни корабля, ни капсулы, решат, что делать тут им нечего, или опять пошлют разведку, и даст бог, попадутся этим разведчикам люди более рациональные, более разумные, чем собравшаяся на корабле земная компания... А сейчас все к черту! Жаль, конечно, Жермен. Попалась, как наивная простушка! И этот несчастный Сёта-сан. Доверчивый, чистый человек. Какую шутку сыграл с ним зеленый дьявол! Тацуо-сан! Сэнсэй! Подлецы все, негодяи!

Задыхаясь, Борис Андреевич добежал до нужного отсека, на двери которого красовалась запомнившаяся по схеме закорючка. Дверь отворилась перед ним, и он мигом нашел тот самый шкафчик справа, а в нем ту штуку, название которой мнимый Илья Ильич вольно перевел как "лучемет". Когда Борис Андреевич взялся за оружие, руки его дрожали. Нет, милейший господин Кудряшов!
– сам себе сказал Борис Андреевич. Так дело не пойдет! Извольте успокоиться! Ведите себя достойно! Вы же пока еще не экспонат в обезьяннике!

Усилием воли он унял дрожь в руках, отыскал люк, едва приметный на гладком покрытии пола. Люк отворился легко, и там, в мерцающем полумраке, Борис Андреевич разглядел проходящие внизу трубы. Повертел лучемет. Ага, вот желтая кнопка - предохранитель. Ее нужно утопить, потом продвинуть по желобку вперед и вправо. Так. Теперь прицелиться и нажать синюю кнопку пуск. Желтая кнопка легко прошла назначенный ей путь. Борис Андреевич встал на колени, тщательно прицелился, нажал пуск. Ничего не последовало. Тот всесокрушающий луч, который должен был вырваться из дула и перерезать вены корабля, не вырвался почему-то. Борис Андреевич нажимал еще и еще. Все было бесполезно. И тогда он понял: вот последнее доказательство того, что так называемый Илья Ильич предал его - лучемет был или вовсе негодный, или попросту не заряженный.