Связисты и штурман еще не успели выйти, как Тацуо спросил:

– А где же Сёта-сан?

Корабль совсем угомонился, но покой был недобрым, настораживающим; бетианцы и земляне оглядывались, ища Сёта-сан.

Борис Андреевич, не решаясь посмотреть в глаза Тацуо и прижимая к груди нестерпимо ноющую руку, тяжело выдавил:

– Сёта-сан умер...

– Как? Почему? Где?
– воскликнул Тацуо.

– Он тоже поверил в предательство, сэнсэй... Он там, в салоне... в дальнем углу... Харакири...

Все, кто находился в рубке управления, за исключением Пола Китса, колыхнулись, кинулись беспорядочно и бесцельно кто куда и - застыли. Тацуо-сан медленно двинулся к двери в кают-компанию.

Капитан приказал:

– Связистам и штурману выполнять задание! Всем остальным оставаться на местах!

Натти, Вильгельм и Илья Ильич ушли в рубку связи.

В командирской рубке опять была тишина.

Страшная, грозная тишина. Руки Пола Китса лежали недвижно на большом пульте, глаза неотрывно следили за приборами.

Бетианцы и земляне стояли затравленной кучкой. Курт молча опрыскивал руку Бориса Андреевича какой-то пенящейся жидкостью из полупрозрачного флакона, но, наверное, лекарство не приносило Кудряшову облегчения - он смотрел на своего врачевателя тоскливым измученным взглядом.

Сорель стоял перед Жермен Пуатье прямо, словно на параде, и неслышно шептал что-то - убежденно и убедительно.

И в этой напряженности раздался мощный гул - приглушенный расстоянием и переборками, он шел откуда-то из кормы корабля.

Командир привалился грудью к пульту.

Никто ничего не успел сообразить, как гул умолк, люди обрели свободу передвижения.

Пол Китс медленно оторвался от пульта, и глаза его, насыщенные болью новой беды, которую он уже угадал, скользнули по шкалам приборов.

Жюльен Сорель приблизился к капитану. Тот посмотрел на него и кивнул.

– Да, автомы не успели. Сработали тормозные. Второй космической мы уже лишились. Теперь скорость и впредь будет падать.

Жюльен сказал что-то на родном языке, и дальше беседа велась уже по-бетиански. Транскоммуникаторы добросовестно передавали землянам содержание беседы, но они понимали только слова, а не смысл их, или же слишком мало, или же вовсе ничего - теория космических полетов еще только разрабатывалась на Земле, была в зачаточном состоянии.

– Попробуем включить маршевые двигатели. Раз уж домой уйти невозможно, надо хотя бы вернуть орбитальную скорость, - предложил Жюльен.

– А что это даст? Что ж теперь? Так и болтаться в космосе? Кто может поручиться, что все это не будет чревато последствиями? Почти вся автоматика отказала. Как знать, что теперь будет? Корабль может взорваться, или опять врубятся тормозные, и тогда наш подарок свалится на голову землянам. На тот же Париж, скажем...
– возразил капитан.
– Нельзя поручиться и за то, что удастся успешно включить маршевые. Что наделала взбесившаяся автоматика, никто не знает. Корабль может разнести в клочья. Что же касается Парижа... то сбрасывать такие подарки даже на небольшой населенный пункт, пусть там живет всего десятка два человек - тоже не слишком благородно, да и не разумно. В дальнейшем это может затруднить контакт...

Корабль опять содрогнулся, но на этот раз несильно: командир довольно кивнул:

– Пошла.
– И, обернувшись, пояснил по-французски: - Ушла аварийная капсула.

Тут же в рубку явились связисты и штурман.

– Задание выполнено! Капсула с сообщением отправлена!
– доложил первый связист.

И бетианцы продолжали совещание.

Земляне сидели рядком, прислушиваясь к коммуникаторам, сидели, совсем присмирев. Борис же Андреевич, отчаянно ощущавший всю меру собственной громадной вины и ответственности, устроился в стороне. Только сейчас он со всей полнотой постигал, что натворил своим опрометчивым поступком, и душевная боль его была так велика, что физическая почти не чувствовалась. Будь его воля, он превратился бы во что угодно: в автоматическую систему, в генератор этого чертова поля, да хоть во все сразу. Но что он мог? Ничего. И именно сейчас, когда на самом деле решалась судьба и инопланетного корабля, и его экипажа, и землян.

Наконец, Пол Китс заговорил опять по-французски:

– Экипаж и гости наши земляне! На мой взгляд, имеется лишь один выход. Разведывательные катера не пострадали. Экипаж и гости отправятся на них на планету. Земляне постараются обеспечить экипажу возможность дождаться спасательного судна. Наш же корабль неуклонно теряет скорость и в ближайшее время превратится в метеорит, который врежется в Землю. Спрашивается: в какой ее пункт? Задать ему определенный курс, чтобы соприкосновение с Землей было минимально болезненным для планеты, мы не в состоянии. Как вам известно, автоматика выведена из строя, и доверять ей мы не можем. В связи с этим корабль следует посадить на планету на ручном управлении. Штурману необходимо в кратчайший срок рассчитать оптимальный курс, после чего экипаж и гости эвакуируются. Корабль на планету поведу я. Но всем - и бетианцам и землянам - запомнить строго-настрого: никто никогда не должен проронить ни единого слова о нашем визите. Земля не готова еще к контакту с высшим разумом. Он, этот контакт, может вызвать лишь осложнения между враждующими земными державами. И так - бетианцы и земляне: не единого слова! Иначе вы станете провокаторами и преступниками. И это будут еще слишком нежные клички для вас. Вот последнее мое капитанское напутствие. Штурману - выполнять задание. Остальным дожидаться в кают-компании.

Мертвый Сёта-сан все так же лежал в дальнем углу салона. Тацуо стоял перед ним на коленях и что-то тихо бормотал по-японски. Остальные бетианцы и земляне сидели тесной скорбной группой. Каждый был погружен в свои мысли. Только Борис Андреевич опять был один, и никто к нему не подходил то ли из деликатности, то ли из презрения.

Он, естественно, считал, что именно по последней причине, и прощался с Землей, решившись искупить свою вину перед всеми, кто здесь был и кому он, хоть и не желая того, причинил и беду и горе. Возвратиться домой и опять с любовью разглядывать в телескоп звезды он больше не мог. Он не смог бы теперь смотреть даже на звезды! А уж взглянуть в глаза жены своей и детей у него и вовсе не достало бы силы. Ибо он был хоть невольным, но преступником. Да, то что он сделал, он совершил в момент аффекта, в приступе страшнейшего отчаяния и безысходности, но оправдания в том себе не находил, да и не могло быть у него оправданий! Ему оставалось лишь одно: разделить судьбу командира и хотя бы этим, хотя бы частично, искупить свою слишком тяжкую, непосильную для слабой человеческой души вину.