Илья бросил ветошь на стол и выжидательно уставился на брата. Улугбек вздохнул:

– Нет денег совсем сичас, слющай. Весь в товар ушел... А тибэ зачем?

Илья вздохнул:

– Расширяться хочу.

– Вэ?

– Да бизнес какой-нибудь завести надо. А то обрыдло бутылки-то собирать.

...Улугбек знал, что брат проводит все свое время в ходьбе по трактирам да кабакам, где увеселяет публику чтением самопальных виршей и игрой на гармонике. За это ему и наливают кто пятьдесят, кто сотенку граммов. А на еду и проживание Илюшка копил бутылками. Улугбек знал профессию брата и специально откладывал ему в углу чайханы пустые бутылки в холщовом мешке. На целый мешок бутылок в чайхане за день не накапливалось, поэтому Улугбеку приходилось докупать пустую тару на пункте приемки стеклопосуды у знакомого татарина.

– Благодарствую!
– кланялся на три стороны посетителям чайханы Илья, взваливая на плечо звенящий мешок и старательно делая вид, будто бутылки добрый и добровольный дар посетителей, а не каждодневная подачка брата.

...Новость о том, что брат решил взяться за ум, обрадовала узбека.

– Ат харашо! Ходи к мине!
– Всплеснул руками Улугбек, переводя взгляд с Ильи на примус, словно бы это починка примуса привела Илюшку к столь значительному пересмотру взглядов на жизнь.
– Я тибе в чайхане работ всигда найду! Как брата приму! Билят! Хочишь - собак руби, хочишь - чай вари, хочишь - чиво хочишь!

Илья поморщился:

– Что я тебе, гастарбайтер что ли, чтобы на черной работе уродоваться? Понаехали тут... У меня еще имперский комплекс, может быть, не прошел. Я обо всем мире размышляю, а ты мне тут такую хуйню... Обидно даже. Давай по-другому рассудим - хочешь я возглавлю твое предприятие? Забросим собак, начнем нормальных свиней жарить, интерьерчик обновим, погоним сволотню, какая сейчас у тебя собирается, начнем приглашать приличных людей, элиту. А? Как тебе? А там, глядишь, достигнем международного признания. Ведь стоит только один раз какому-нибудь президенту зайти, дальше само собой пойдет как по маслу. Как считаешь?

– Какай элит станет на рынок чайхана приходить?
– с сомнением покачал головой Улугбек.

– Вот, блядь, всегда так!
– Илья досадливо крякнул, достал из-под стола недопитую бутылку водки, махом налил себе с полстаканчика, не больше. Залпом выпил, не предложив Улугбеку, значит, не выпил, а поправился...
– Стоит им идею развернуть, урюкам приземленным, так сразу засрут на корню. Ты пойми, что критика как навоз - хороша только в умеренных дозах. Навозом тоже так завалить можно, урожай погибнет... Вот тебя навозом перекорми - сдохнешь ведь, чмо азиатское?

– Защем навоз кушать буду?
– не понял полета мысли Улугбек.
– Я даже собак не кушаю. Навоз - плохой кушать... Шутка был, да?

– Да не, я к тому, что приземленный народ. Чуть что идею двинешь красивую - глядишь, завалили. Ты думаешь почему по всей Руси сральники стоят такие загаженные, войти жутко? Все на идеях стоят! Это не сральники, брат, это мавзолеи идей! Чуть кто один идею заронил, так сразу толпа набегает и серет, серет на нее без меры и без смысла. Потому у нас все так... Я вот знаешь за что Арнольдика люблю?

– Вэ?

– За то, что у него мечта есть! И сам себя ловлю порой на том, что самому хочется на мечту его насрать с три короба иногда. Удержу нет, как тянет! Но сдерживаюсь: брат он мне. Да и страну поднимать надо, сколько ж можно...

– Ат!

– Вот хочет он найти свое это... ну, хуйню эту мелкую...
– Илья отмерил ногтем предполагаемый размер тау-лептонного нейтрино.
– И не нужна она никому вроде, грязь эта с-под ногтей, а глаза у человека горят, когда о ней говорит!

– Какай?

– Такай!.. Как она?.. Ну, херня эта его?.. Не помнишь?.. Я сам забыл... Но - мечта! Потому - уважаю! А ты? Посмотри на себя! Эх ты!... Ган-дон! Одно слово...

– Слющай, защем так расстроился? Не хочищь собака рубить, давай кассир. Касса сидеть будешь. Харош работ!

– Вот все у тебя так. Все на деньги меряешь. Заметь, люди стараются Арнольдик наш о мелком думает, я о высоком, о судьбах мирских. А ты о чем? Как бы лишний раз брата нагреть! Брат паши круглые сутки, а хозяином все равно азиат будет!.. Ладно, бог тебе судья.

...Нельзя сказать, что Улугбек ушел от брата обиженным. Он был великий узбек и никогда ни на кого не обижался. Особенно на старшего брата, которого горячо любил непонятно за что.

Тем временем дальнейшие события нашей истории поимели тенденцию к развитию, как сказал бы какой-нибудь известный философ или Кант. А именно: на следующий день, когда Илья сидел дома с початой бутылкой и починял примус, раздался звонок в дверь. Пришел Арнольд. Лицо его было белее мела.

– Привет, братан. Налить?
– предложил Илья, доставая с кухонной полочки второй стакан, с небольшой щербинкой на краю.