На утреннем совещании Котов сидел, опустив голову, его длинный нос чуть ли не касался подбородка. Орлов был задумчив. Гуров, Нестеренко и Станислав молчали.

— Ты напрасно грызешь себя, Григорий, — Орлов опасливо посмотрел на телефон. — Ты не совершил ошибки, важно, ты их засек, они тебя — нет. Ведется игра, о правилах которой мы только догадываемся. Разберемся. Похоже, оперативники лишь исполнители, им приказано засечь мальчишку, и только. Не факт, что они знают его точный адрес. — Генерал помолчал и произнес загадочную фразу: — Голова слишком далеко от рук и ног, связь не налажена и рвется.

И только Гуров, поняв генерала, ответил:

— Еще не факт, что они ведут одну игру. Хуже, что в коррупции замешана милиция, мундир пачкают. Ах, Зотов, Зотов...

Орлов взглянул на часы, было ровно девять утра, раздраженно спросил:

— Где Кулагин, если и он тоже...

— Нет, Паша наш человек, — резко ответил Гуров.

— Доверчивость — один из твоих недостатков, — Орлов переложил лежавшие на столе карандаши, они брякнули о полированный стол, словно были железные.

Секретарь генерала, миловидная Верочка, служившая при шефе уже второй десяток лет, с трудом приоткрыла дубовые двери:

— Петр Николаевич, к вам генерал Кулагин. Просить или пусть подождет?

Орлов постучал пальцем по столу, ответил:

— Дождешься, сошлю в машбюро. Верочка взглянула на Гурова равнодушно. Все в жизни кончается, и безнадежная любовь тоже, дернула бровкой, открыла дверь шире и сказала:

— Прошу вас.

Павел вошел, обронил общее:

— Здравия желаю, — и с хмурым видом уселся на свой стул.

В кабинете Орлова у каждого было свое место: так, Гуров предпочитал подоконник, где курил “втихаря”, а Станислав любил сидеть в одиночестве за столом для совещаний. Все садились за стол лишь тогда, когда Орлов занимал кресло во главе. И вообще, порядки и отношения в кабинете начальника главка были специфические. Так, если сюда ходил первый замминистра, он не командовал, сидел среди оперативников, а истинным хозяином в кабинете была Верочка, которая отдала свою молодость этим людям и охраняла даже от кремлевских орудий.

— У меня ничего нового, — недовольно сказал Кулагин. — По делу об убийстве Костылева все по-прежнему. Господин Гуров обещал помощь, как обычно обманул, а у нас мозгов не хватает.

— Лева, я не ожидал, — Орлов был в мундире, так как ждал вызова к министру, и это раздражало его больше, чем все неприятности, вместе взятые.

— Виноват, — Гуров погасил сигарету: — Петр Николаевич, а может, сядем за стол, как люди?

Орлов, стариковски кряхтя, снял мундир, повесил на спинку своего кресла, легко пересек кабинет и занял место во главе стола:

— Откройте воду, скажите мадам, чтобы дала кофе. Приготовьте блокноты, ручки, начинаем мозговой штурм. Работают все, — он повернулся к Котову, — обиженные, сопливые — тоже.

— По убийству у меня все в ажуре, — начал докладывать Гуров. — Я проверил все заведения в центре, престижные, конечно. Рассуждал так: Костылев поведет Рощина для разговора именно в заведение, ведь традиция, как ни крути... Так вот: в “Савое” опознали и Костылева и Рощина, слава Богу, Рощин не только в картотеке, но личное дело на него Зотов завел. Метр и официант категорически утверждают, что обслуживали именно Костылева и Рощина, а швейцар подтвердил, что оба уехали на “жигуле” шестой модели, за рулем сидел Костылев, рядом — Рощин. Кстати: удар ножом нанесен левой рукой, выворотно, по-боевому, большой палец у лезвия — это как в карате, когда в последний момент выкручивает полуоборот. Уверен: на допросе Рощин все это подтвердит. Все, коллеги, я насочинял, теперь вы насочиняйте лучше.

— Костылев был пустое комсомольское место... — задумчиво произнес Кулагин. — Сам он такое бы никогда не придумал. Значит, ему приказали. Весьма простая и весьма опасная мысль. Мне оторвут не только голову.

— У вас в верхах свои разговоры, у нас с Гришей свои, — сказал Нестеренко. — Скажи, сын земли обетованной, ты подход к участковому организовать можешь?

— Я его видел, убежден, что мы подружимся, если вместе отправимся бить евреев, — ответил Котов.

— Мысль неплохая, — Нестеренко взглянул на Орлова. — Вы как, одобряете, Петр Николаевич?

— Пробуй, но учти, если он тебя расколет, пожар.

— Обижаете, генерал. Напиток — все, что льется, тема разговора — все беды от них, о жильцах ни слова.

— А что? — в глазах генерала появился интерес. — Может, и выкрутится. Оружие и удостоверение оставь в сейфе.

— Ясно, неопознанный труп, — вставил Станислав и схоронился за плечо Гурова.

— Григорий, возвращайся к цветочнице. Гуров, отправляйся в госпиталь, ищи друга по Афгану, приметы тебе известны. Разрешаю снять рубашку, похвастаться своими дырками. Станислав, в машину и на окраину Бибирева, как резерв главного командования и осуществления связи. Ну а ты, генерал, — обратился Орлов к Кулагину, — возвращайся в свою контору, изображай вселенскую скорбь по поводу отсутствия результатов. Рыгалин должен найти замену покойнику и установить связь с авторитетами. Я сижу здесь, дремлю, жду результатов и держу наготове свою задницу на случай очередной порки.

Николаю Рощину очень не нравилось настроение товарищей. Даже у Шамиля исчезла жесткость, решительность, глаза стали задумчивыми. Он часами играл с Гемой, ползал по полу, возил девочку на себе, кормил, умывал, сажал на горшок, из волчонка превратился в образцовую няньку. Николай успокаивал себя, говоря, что это рецидив воспоминаний о расстрелянной семье.

Совершенно непонятны были два опера из местного отделения. Ну, капнули им, мол, на улице появился чечен с боевым ножом. Остановили, задержали. Ножа не нашли, прочитали справку госпиталя, где написано, парень лежал на предмет психического и физического восстановления. Что делают нормальные менты? Идут с парнем в квартиру, устраивают шмон. Чего нашли — за решетку, не нашли — доложили начальству. Что делать с беженцами, никто не знает, да еще малолетка.