За месяц я получил ускоренное незаконченное образование в отношении клиентов чартеров, Вест-Индии и больших яхт. У меня был опыт в состязаниях, привитый годами гребных гонок в Пул-Харбор. И я умел наяривать буги-вуги на фортепьяно.

Спустя полгода я преуспел в яхтенной гонке «Антигуа Уик», выиграв ее. К тому времени я едва помнил Ирландию и убежденно считал себя героем.

На деньги, оставленные отцом, я приобрел тридцатифутовый кеч «Фрея», доставленный с Азорских островов двумя датчанами. Судно продавалось дешево, так как местами прогнило. Я затащил его на слип, выпросил либо позаимствовал детали крепления, краску и лесоматериал. Люди сочувствовали долговязому ребенку с облупившимся носом и выпирающими из туфель большими пальцами ног. Четыре месяца спустя «Фрея» вновь была на плаву и днем я совершал на ней путешествия вокруг островов, а по ночам — спал в ее рулевой рубке.

За неделю до моего семнадцатилетия в голубых водах близ Роуд-Тауна бросил якорь круизный теплоход, подобный большому белому многоквартирному дому. Я одолжил канистру дизельного топлива и выехал посмотреть, не найдется ли для меня какого дела. Я причалил к громадному белому борту лайнера. Высоко над его поручнями нависал фриз из голов, чернеющих на фоне бриллиантово-голубого неба Карибского бассейна. Помощник капитана, с которым я познакомился еще раньше, сказал, что для выплаты обычного магарыча пошлет мне нескольких понтеров для того, что он называл опытом Длинного Джона Силвера.

И вот я сидел, попивал кока-колу и заматывал линь, превосходно чувствуя себя на собственной яхте в потоках солнечного света, струившегося на синее море. Как вдруг услышал женский голос:

— Можно подняться на борт?

Девушка была высокой, с черными волосами, постриженными в стиле «Принц Храбрый», с ровным загаром кожи. Ее серовато-голубые глаза сверкали белоснежными белками. Коротенькая юбка открывала длинные стройные ноги. Девушку звали Мэри Эллен Соумз. Она посмотрела на меня, потом — на «Фрею». И спросила:

— Это в самом деле ваша яхта?

Я кивнул, не решаясь заговорить.

— Здорово! — воскликнула Мэри Эллен. — Она великолепна!

По трапу круизного лайнера спускались, тяжело дыша, две упитанные дамы в ситцевых платьях, сопровождаемые почтительными мужьями в белых шапочках. Мэри Эллен бросила на них взгляд, в котором я немедленно распознал отчаяние и ненависть.

— Отходим, — сказал я.

Я отпустил тросы и оттолкнулся от борта лайнера. Я проворонивал две сотни таких необходимых мне долларов, да и помощник капитана, должно быть, разъярится из-за своего магарыча. Но мне уже было все равно. Я влюбился.

За полгода до нашей встречи Мэри Эллен окончила университет. Круизную путевку она выиграла в лотерее. Ей нравились устрицы, крабы и прочие дары моря, она предпочитала белое вино пиву и Арта Татума «Роллинг Стоунз». Никогда прежде ей не доводилось плавать на маленькой яхте.

Мы стартовали. И я привез ее на остров Верджин-Горда, которого в те времена еще почти не коснулась рука человека. Через пролив Фрэнсиса Дрейка мы следовали за китами. На вторую ночь Мэри Эллен сказала, что не собирается возвращаться на круизное судно. На третью — повторила это снова с полной убежденностью. На четвертое утро я опустошил свои счет в банке Роуд-Тауна, а Мэри Эллен написала письмо родителям и мы отправились в плавание вдоль островов на юг.

Год спустя мы очутились на Арубе, став на якорь недалеко от побережья, покрытого телами служащих сомнительных прибрежных банков. Вдали виднелись и сами банки — лес белых бетонных коробок, кишащий отпетыми преступниками. Мэри Эллен загорала, положив голову на мое колено. Ее бриллиантово-голубые глаза сияли на фоне кофейно-загорелой кожи лица.

— Я собираюсь стать матерью, — сказала она.

Мы выпили по этому случаю. Наша любовь была исполнена такой пронзительной нежности, какой ни одному из нас не доводилось испытывать прежде. Затем мы отправились через черное фосфоресцирующее море в Венесуэлу, чтобы остепениться. И обвенчались в душной мрачной церкви в предместье Каракаса. Мне только что стукнуло восемнадцать, а Мэри Эллен уже исполнился двадцать один год. Хозяйка, у которой мы сняли комнату, организовала нам вечер под шепчущимися пальмами, с ромом и широкими белозубыми улыбками приглашенных. Перспективы были самые радужные.

Спустя полтора часа я отложил карты, встал, чтобы поразмять ноги, и побрел наверх в квартиру.

В комнате Фрэнки около кровати лежали две книги: «Митридат» Расина и «Европейские баллады» Энтуистли — из университетского списка для чтения. В одну из книг было засунуто письмо от декана колледжа Фрэнки. Три ситцевых платья в цветочек — ее каникулярные наряды — висели на вешалке, прикрепленной к рейке для фотографий. На одной из карточек улыбалась возле клумбы люпина в своем коттедже в Суффолке Мэри Эллен.

Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, я задел ногой корзину для бумаги. В ней блеснуло стекло. Я всмотрелся: стекло оказалось от рамки с фотографией, на которой был изображен я.

В ресторане никого не было. Когда я вышел на набережную, все еще накрапывал дождь, мелкий моросящий дождик Атлантики. Продавцы устриц сидели на тротуаре и, покуривая «жиганы», вскрывали раковины.

Я вернулся в ресторан и включил кофеварку. Шеф-повар вернулся с рыбного рынка. Вошел булочник с хлебом. Из кухни доносилось звяканье фарфоровой посуды. Очередной день набирал обороты, раскручивая свои колесики.