— Мы бьем без промаха, — услышал я спокойный голос и затем быстрые шаги.

Гравий скрипел под их ногами. Щелкнула зажигалка, послышался звон разбитого стакана. Пелена, застилавшая мои глаза, окрасилась оранжевым цветом. Я поморгал, и она спала.

По крыше эллинга Кристофа бежало пламя. Оно струилось от водосточных труб, растекалось вниз по обшитым досками стенам и ползло обратно вверх под карнизами. В его свете я увидал самого Кристофа, застывшего, руки торчат из плеч, как у распятого. В отсвете огня бежали две фигуры. В одной из них я узнал водителя Креспи. В другой, с копной волос, отливающих в отблеске пожара красным и золотым, — человека, который распахивал перед Креспи дверь агентства «Джотто».

Кристоф закричал, пронзительно, словно чайка. Вместо того чтобы бежать в темноту за поджигателями, я кинулся к эллингу.

— Ведро! — заорал я.

Кристоф повернул ко мне свое лицо с обезумевшими глазами и перекошенным ртом. Тут он, казалось, очнулся.

Сбегав к задней двери, Кристоф вернулся с двумя резиновыми ведрами. Пламя быстро охватывало эллинг. Его просоленные деревянные стены уже пылали ярким пламенем изумрудно-зеленого оттенка. Затрещали перекрытия.

Мы кинулись с ведрами к морю, набрали воды. Первый приступ огонь встретил шипением и ревом. Языки пламени взметнулись кверху. Издали, с побережья, послышались крики. Это бежали люди с ведрами: высокие и сильные мужики, в ботинках и комбинезонах. Я тут же выстроил их в цепочку от моря до лачуги. И вода полилась на нее, пульсируя словно поврежденная артерия. Кто-то притащил шланг от резервуара для устриц. Огонь отступил и наконец сдался.

— Bien [17] , — сказал высокий мужчина, наклонившись, чтобы прикурить сигарету. — C'est fini [18] .

Кристоф, перевернув свое ведро вверх дном, сидел на нем.

— Как же это случилось?

Кристоф приподнял свое старческое невинное лицо и сказал:

— Сигарета.

— Ты же не куришь, — удивился высокий.

Кристоф сунул руки в карманы своей поношенной голубой куртки, встал и вошел в открытую дверь эллинга.

— Сумасшедший, — сказал высокий. Он выглядел встревоженным и, похоже, хотел что-то еще спросить.

— Шок, — объяснил я ему. Мне хотелось перехватить инициативу.

— Ему повезло, — сказал высокий.

Мы обменялись рукопожатием, и он отправился вдоль побережья вслед за другими рыбаками.

Я проводил глазами желтые кружки от их электрических фонариков, поглощаемые чернотой, и вошел в лачугу.

Кристоф зажег лампу и стоял под обуглившимися крошащимися стропилами в зловонии дыма, ощупывая полурасплавившуюся териленовую сеть.

— Кто эти парни? — спросил я.

Кристоф взглянул на меня круглыми и невинными глазами ребенка.

— Какие парни?

— Те, что подожгли твой эллинг.

Горлышко уцелевшей бутылки коньяка постукивало о край стакана, который наполнял Кристоф.

— Я никого не видел, — стоял он на своем.

— Кристоф, я же — друг Тибо. И хочу помочь ему, — взмолился я.

— Он задолжал вам. Так вы сказали тому человеку.

По крайней мере, Кристоф признал, что здесь кто-то был.

— Когда кто-то приставляет к твоему лицу ружье, поневоле согласишься даже с тем, что ты — китайский император.

Кристоф пристально взглянул на меня и сказал:

— Merde! Я был в Сопротивлении.

— Воина закончилась, Кристоф.

Он обвел глазами обугленный черный интерьер лачуги так, словно видел его впервые. И открыл рот. В его нижней челюсти торчали, словно желтые надгробные памятники у открытой могилы, два зуба. Кристоф засмеялся.

Он смеялся, пока слезы не брызнули из его глубоко запавших глаз.

— Тибо и мне должен деньги, — сказал Кристоф.

И еще раз оглядел порушенный огнем эллинг. Он так смеялся, что даже согнулся пополам.

— А он удрал!

Немного погодя Кристоф успокоился.

— Когда Тибо был ребенком, — начал он, — то обычно приходил сюда, чтобы помочь собирать устрицы. Однажды я построил ему лодку. Настоящую яхту: из дерева, с красным парусом. Он был мне почти как сын. Да, в самом деле, Тибо должен мне, хоть и маленькие суммы: не такие, как сыновний долг. О вас он всегда хорошо отзывался. И доверял вам.

В его улыбке вновь появилась напряженность. Преданный Кристоф и мой старый друг Тибо!

— Что изменило его?

— Что-то в последние четыре недели. Поначалу Тибо просто был озабочен. Затем возникли проблемы с банками. А потом он сказал: «Все кончено. Спрячь меня».

— Позавчера?

— Позавчера. Мне приходилось видеть людей, расстраивающихся из-за денег, и людей, боящихся за свою жизнь, ну, вы понимаете, во время войны. Тибо опасается за свою жизнь.

— Но кто его так напугал?