Шрифт:
В редких перерывах – урок длился полтора часа – Ромка курил вместе со всеми, стараясь помалкивать, – ображал девятнадцатилетнего.
На работе его отпускали на два часа раньше как не достигшего шестнадцатилетия. Когда же Ромка его наконец достиг, его по-прежнему великодушно отпускали. Все восемь месяцев Ромка учился прилежно, не пропуская занятий, и к концу неожиданно для себя выяснил, что он не законченный идиот, как считал раньше. Когда начались страшные пятнадцать экзаменов и Равиля Абубикариевна перед каждым принимала седуксен, Ромка отщелкивал их без особого труда. Причем отметка на экзамене шла и в аттестат. Ромка обнаглел до такой степени, что отнес документы вместе с новеньким аттестатом в ближний к дому институт. Институт связи. На заочное отделение, чтобы снова не превратиться в дневного студента, то есть – в школьника.
А тем временем староста органовал у себя дома Хмельная Равиля Абубикариевна велела Ромке проводить ее домой. Ромка проводил ее до дому, потом до двери, а потом Равиля Абубикариевна открыла дверь, пропуская вперед Ромку.
Она завела музыку, включила тихий свет, переоделась в домашнее. – Ну что, студент?..
И Ромка, решившись, выключил то Равиля Абубикариевна хихикала, поддаваясь ошалевшему от непротивления Ромке.
Ноги у Равили Абубикариевны были очень гладкие, без единой шероховатости, как будто шелковые…
Четыре вступительных экзамена Ромка сдал с ходу по инерции. Две тройки, две четверки – для заочного оказалось вполне достаточно. Со студенческим билетом в кармане Ромка в конце июня пришел в школу. По этажам бродили нарядные, бледные экзаменующиеся. Ромка отыскал Юлю. Юля бормотала что-то по химии, устре. мив взгляд в потолок.
– Привет, – невнимательно бросила она ему. – Ты где сейчас, в вечерней?..
Ответить ей Ромка не успел – по коридору быстрой директорской побежкой шла Клара.
– А Бадрецов что здесь делает?!
– Здравствуйте, Клара Антоновна, – как можно ласковее сказал Ромка. – Да так зашел, сейчас уйду.
– Я жду, – нетерпеливо кивнула Клара. – Уходи.
– А я в институт вчера поступил, – улыбаясь сказал Ромка.
13. ЛИПА
Западать на лапу Бука начал давно, идет по коридору вроде нормально, и вдруг – оп – и мотнет кота в сторону: не успел заднюю лапку вовремя к шагу приготовить.
Выправится, и дальше идет, и снова – оп – в сторону. А в последние дни Бука лежал, шерсть свалялась; как Липа ни пыталась кошачьим гребешком разобрать серо-грязные комки – ничего не получалось. И вроде – никакой болезни, кроме возраста. Когда его Лева принес?.. Лева принес его после войны… хотя после войны Абрек в Басманном жил, кота не было. Нет, был – другой. А этого после Абрека, в пятьдесят шестом, стало быть, ну да, а Ромка как раз в школу пошел. Значит, коту-то сколько?.. Девятнадцать, двадцать. Двадцать.
– Что ж ты хочешь… Двадцать лет, пора уж… – Липа покуривала в передней, кот Бука лежал рядом на сундуке, не двигаясь, но еще живой. Называть кота «Букой» Липа стала совсем недавно, когда все заботы от старости отпали и она наконец вспомнила, что кот до сих пор безымянный.
Липа разогнала над ним повисший дым от папиросы, стала дымить в другую сторону. Хотя Ромка и запретил ей категорически курить в передней, чтобы только в комнате на диване, Липа все никак не могла перестроиться. Она курила, роняя пепел на пол, и поглядывала на Буку. Бука по-прежнему лежал на том же боку, потом мелкая дрожь пробрала его, пробежала по всему телу, он вытянул лапы, открытые глаза его за несколько секунд потускнели.
Липа поплевала на папироску, загасила ее о ладонь до конца, враскачку, с двух заходов, упершись ладонями в колени, поднялась с хлипкого раскладного стульчика, на котором ей было запрещено сидеть, и побрела к шкафу.
Липа помнила, что надо любить цветы, – повсюду в комнате в банках стояли засохшие пыльные цветы.
Она подошла к шкафу, но по дороге забыла, чего хотела. Посмотрела в зеркало, чтоб не без толку – уж раз подошла.
– Ста-арая стала… – пробормотала она. – Куда же денешься?.. Если я девяносто шестого, то, выходит, мне?.. Это сколько же мне выходит. Погоди-ка… У нас семьдесят пя-атый, – с сомнением подсчитала она. – Значит, и там пять лет. Восемьдесят, во как! – сказала она с гордостью своему отражению в зеркале. – А ты говоришь!.. Поняла? Понял? А чего ж я к шкафу-то шла?..
Чтобы легче вспоминать, Липа открыла узкую дверцу: на полочке стояли лекарства, пузырек с зеленкой и сломанная вставная челюсть, которую Липа не выбрасывала на всякий случай. А Георгию свою и поносить толком не удалось. Дед в последние годы ел совсем мало, отсутствие зубов его не угнетало; Липа заставила мужа заказать зубы, надеясь, что он будет больше есть, но протез не помог; так он и лежал рядом с Липиными зубами. Однажды на день рождения Липа заставила деда все-таки нацепить зубы, тот послушался – стал всовывать, а они никак не вставали на место. Дед тыркал зубы в рот, матеря протезиста, а потом выяснилось, что это он Липи-ну челюсть прихватил сослепу. Так он ее и сломал. До-тыркался.
Липа переложила с места на место лекарства, пузырек с репейным маслом, заодно помазала маслом остатки волос; так и не вспомнила, зачем шла к шкафу. Взяла пузырек с зеленкой, посмотрела на свет – не пустой, помазала уголки глаз профилактически – от ячменей и рот в углах – от заед.
– Коробку хотела для кота, вот чего, – вспомнила она.
На шкафу лежали старые запыленные географические карты, которые Липа давно не трогала, она обходилась картой мира, прикнопленной над диваном. По ней она рассматривала международное положение после программы «Время», обычно под мерный плач-рассказ Грыжи, раскладывающей пасьянс.