Шрифт:
– Почему мы уходим отсюда?
– Борте, мне не до тебя. Иди собирайся и ни о чем не спрашивай.
– О небо, придет ли покой на эту землю?!
Алтан снял с головы железный шлем.
– Тэмуджин, мы должны держаться вместе.
– Я всегда говорил то же самое. А еще раньше так же говорил мой отец.
Вы не хотели слушать его. Вы не слушаете меня. Вы думаете, я рвусь в ханы.
Но это совсем не так. Становись ханом ты, Алтан, и я буду ходить у твоего стремени. Ты немало прожил, ты много видел, и ты сумеешь защитить всех нас, прославить род Хабул-хана.
– Тэмуджин, тело мое стало слишком грузным, чтобы мчаться на врагов впереди молодых воинов.
– Тогда ты, Сача-беки, возьми поводья в свои руки. Всем ведомы твоя отвага, сила и крепость твоей руки. Стань ханом, принеси покой народу, и я буду простым стражем у твоих дверей.
Сача-беки горделиво расправил плечи, но тут же опустил их, нахмурился.
– Я могу скакать на коне и рубить мечом. Однако хан должен заниматься не только этим. Примирять спорящих, осаживать торопливых, подгонять ленивых я не смогу. Какой же в таком случае из меня хан?
– А ты, Хучар, что скажешь? Неужели откажешься и ты? Прими на себя высокую заботу, и я буду твоей стрелой – куда пошлешь, туда и полечу…
Хучар угрюмо покусывал ногти.
– Зачем нам разводить эти разговоры? Я, как и наш дядя, считаю, что только ты можешь оборонить нас от недругов. Тебе и быть ханом. Вот мое слово.
– Для меня, как и для вас, ханская шапка не радость. Время грозное.
Еще мудрый кузнец Джарчиудай говорил мне, что он видит, как в степи рождается буря. А кому неизвестно, что первыми под натиском ветра падают высокие деревья?
– Одинокие деревья падают еще раньше, – сказал Алтан. – Ты не будешь одинок.
– Но я молод и слаб.
– За тобой хан кэрэитов, – сказал Сача-беки. – Уже одно то, что станешь ханом, остановит тайчиутов. Они хорошо знают, какая участь постигла меркитов.
Тэмуджин закрыл глаза, словно прислушиваясь к самому себе. Вот и сбывается то, к чему он шел в последнее время, не давая себе передышки…
– Хорошо, родичи. Видит небо, не ради своей выгоды, не из желания прославиться, не из пустого стремления повелевать я приму на себя тяжкое бремя. Скачите в свои курени, разбирайте юрты. Перекочуем в более безопасное место и там совершим обряд возведения в ханы, принятый нашими предками. Вы согласны со мной?
– Да, мы согласны.
– Ну, не теряйте времени! Пришлите сюда по сотне воинов. Я буду вас охранять во время перекочевки.
…На высоком равнинном берегу Онона, покрытом первой зеленью, в стороне от куреня стояла большая белая юрта. Перед входом, на почтительном расстоянии от нее, полукругом выстроились воины, вооруженные длинными копьями. За ними толпились нукеры, простолюдье, женщины, подростки, дети.
В белой юрте начался курилтай. Здесь были все родовитые нойоны:
Даритай-отчигин, Алтан, Бури-Бухэ, Сача-беки и его брат Тайчу, Хучар, братья Тэмуджина, люди высокого возраста из разных племен, приставшие в свое время к Тэмуджину. Говорил старый Усун из рода баринцев:
– Волос из гривы коня легко разорвет и ребенок… Но если волосы сложить один к одному и свить из них веревку, на ней можно удержать и дикого скакуна, и свирепого быка…
Тэмуджин сидел напротив дверей, смотрел на замершую в ожидании толпу.
Пышные речи казались излишне длинными. Без них каждому все понятно. Нойоны надменно поглядывают на толпу, всем своим видом давая понять, что они тут главные вершители. Даритай-отчигин даже как будто в росте прибавился, на безбородом лице строгость. Алтан брезгливо выпятил толстые губы, Сача-беки хмуро ломает брови, – возможно, сейчас он жалеет, что так опрометчиво отказался от ханства. Поздно думать об этом, Сача-беки!
Усун кончил говорить, поклонился Тэмуджину и пошел из юрты. Все встали, кланялись ему и выходили вслед за Усуном. Поднялся и Тэмуджин.
Перед входом в юрту нойоны разостлали большой войлок, стали по его краям. Тэмуджин сел на войлок, скрестив ноги. Усун коснулся рукой его плеча, громко сказал:
– Возвысь голову, посмотри на синее небо, узри вечного творца, которого ты – тень. В течение своего правления сообразуй поступки с божественной волей, дабы сделаться выше там, на небе, чем на земле. Если воспротивишься всевышней воле, будешь наказан в этом мире, от всех твоих богатств останется один только войлок, на котором ты сидишь, из всех с тобой идущих – твоя собственная тень.
В чистом, безоблачном небе купался жаворонок, ласкал слух песней.
Далеко-далеко, курлыча, пролетели журавли. Усун снова тронул пальцами его плечо:
– Говори.
Он обвел взглядом нойонов. Они возвышались над ним, заслоняя солнце.
– Будете ли вы делать то, что прикажу, пойдете ли туда, куда пошлю, принесете ли то, что велю принести?
– Да? – не очень дружно ответили нойоны.
– Так знайте же: отныне слово мое – ваш щит и меч!
Нойоны ухватились за края войлока, подняли его, понесли к толпе. На шее Сача-беки вздулись синие жилы, громко сопел Бури-Бухэ, кровью налилось лицо Алтана, гнул угрюмо голову Хучар, казалось, на их плечи легла непосильная тяжесть; один Даритай-отчигин шагал легко, еле придерживая войлок короткой рукой.