А потом был суд, по просьбе Ивана, явившегося с повинной, максимально закрытый. Его знали как хорошего рабочего и уважали как человека, поэтому просьбу, чтобы сын никогда не узнал про преступление, удовлетворили. Осунувшаяся, вся прозрачная, превратившаяся за это время в тростиночку, Таня каждый день ходила в следственный изолятор, плакала, умоляла мужа сказать, зачем он так сделал. Ирина и Женя молчали, опасаясь, что если она узнает правду, то не одобрит решения мужа и будет добиваться пересмотра дела. Детям решили не говорить про убийство. Когда они вернулись с юга, им было сказано, что дядя Игорь вернулся в тюрьму, а Иван, отец Володи, уехал в другой город.

Только через несколько недель после того, как Ивана отправили в колонию, Татьяне пришло письмо.

Она со страхом развернула его, прочитала и долго стояла, опершись на стол и глядя прямо перед собой. Потом тоненько завыла и упала на пол. Нашла ее соседка через несколько часов. Врачи поставили диагноз: инфаркт миокарда.

В городе так никто ничего толком и не узнал. Когда Иван вернулся через несколько лет домой, Татьяны уже не было в живых. С сыном, живущим теперь в Москве, особо душевного общения ему наладить не удалось: тот думал, что отец бросил мать и его, а теперь вдруг решил все исправить.

И опять Степанков удивился — никто никогда, тем более отец, даже не попытался намекнуть ему на то, что произошло на самом деле.

Они сидели в каком-то кафе на Тверской. У Милы и в мыслях не было встречаться сегодня, но Степанков неожиданно приехал в середине дня, даже не предупредив. Сказал, что ему срочно нужно поговорить о чем-то важном, чуть ли не силой вытащил ее из дома и впихнул в машину. Она и опомниться не успела, как очутилась тут, в центре города, за чашкой капучино.

А тут он как-то сразу «сдулся», потерял всю свою решительность, и вот они уже добрых полчаса сидят друг напротив друга, цедят кофе и разговаривают о ерунде.

Степанков смотрел в никуда и все никак не мог начать. За то время, пока они не виделись, он как-то посмурнел, постарел и выглядел измученным и усталым.

— Володя, ты хотел поговорить? — Мила несмело тронула его за руку.

— Хочу рассказать тебе о том, что произошло недавно. Ты мой близкий человек и должна все знать. Дело в том, что меня пытались отравить.

— Что? — Он видел, как изменилось ее лицо, как с него сползла маска отстраненности, а вместо нее проступил какой-то первобытный страх. Нет, такое не сыграть. И все же…

— Да. В позапрошлую среду, как раз после тех выходных, которые мы провели вместе.

Мила изумленно смотрела на него и не могла поверить своим ушам.

— Ты меня не разыгрываешь? — наконец спросила она растерянно.

— Да где уж мне… — безнадежно махнул он рукой.

— Господи, почему ты не позвонил мне сразу? Как это произошло? С тобой сейчас все в порядке?

— Да не до этого как-то было… Теперь да.

Мимо них прошел официант, и Степанков, подозвав его жестом, обратился к Миле:

— Закажи мне что-нибудь выпить, пожалуйста, я совсем измотан. Нервы на пределе.

— Что ты будешь пить?

— На твой вкус.

Мила торопливо кивнула и, когда подошел официант, попросила:

— Можно джин «Бифитер» с тоником и льдом? А еще бокал мартини.

— И я все никак не могу отделаться от мысли, что… — продолжал Степанков, потом вдруг осекся и спросил: — А почему не вино?

Мила некоторое время удивленно смотрела на него:

— Ты же не любишь вино.

— Откуда ты это знаешь?

— Ну, я заметила. Даже когда мы с тобой первый раз ходили в ресторан, ты пил его очень неохотно, наверное, чтобы угодить мне. А когда выбираешь сам, ты предпочитаешь джин и вроде бы именно «Бифитер».

Степанков вдруг просиял и закричал на весь зал:

— Милка, родненькая! Я дурак, идиот… Прости меня!

— Ты о чем? — всполошилась Мила. — Не кричи так, люди испугаются.

— Пусть пугаются. Нет, ну какой я кретин! Только влюбленная женщина может заметить такие мелочи…

— Слушай, я ничего не понимаю, — Мила теряла терпение.

— У меня в голове все время вертелась какая-то зацепка, ключ к разгадке, но я не мог нащупать, сформулировать… Эти мысли не давали мне покоя, я и тебя, родная, каюсь, подозревал… Прости…

— Подозревал, что я тебя отравила? Ты подумал на меня? — Мила была огорошена.

— Нет, конечно, я не думал, что ты сделала это сознательно. Но тебя могли ввести в заблуждение, использовать втемную… Согласись, у тебя была возможность: ты могла подложить бутылку, не зная, что в ней…