Но сегодня привычного успокоения от медитаций почему-то не приходило, она сделала что-то не то, где-то ошиблась. Все казалось таким безупречным, единственно верным. А теперь что? Получается, она была не права, путь оказался ложным?

Нет, этого не может быть. Они с Учителем, их общество избранных не могут ошибаться, это ошиблась только она, Лариса.

Голова у Ивана нестерпимо болела.

«Заболеваю, что ли? — подумал он и стер со лба пот. — Не хватало только температуры…» На комбинате повсюду дули лихие сквозняки.

Иван глянул на директора, тот о чем-то разговаривал с начальником цеха. Вроде настроение у Палыча хорошее, может, и отпустит без бюллетеня. Кому он нужен, бюллетень этот, особенно в конце недели?

— Слышь, Палыч, — Иван дождался конца разговора и обратился к начальнику, — будь другом, отпусти домой, а? Башка раскалывается, ничего делать не могу. Заболеваю я вроде. На часик сегодня пораньше уйду, зато в понедельник как огурец.

Палыч чуть недоверчиво глянул на Ивана из-под мохнатых бровей, потом кивнул:

— Иди, конечно. Я тебя заменю кем-нибудь.

Иван вышел в раздевалку, снял с вешалки куртку и поковылял домой. Он медленно шел по улице и радовался такому незначительному, казалось, подарку судьбы, как несколько часов свободного времени. Танька, наверное, уже пришла и хлопочет по хозяйству. Не знает, что муж скоро придет, вот и сюрприз будет. Хоть немного времени можно будет пообщаться наедине, а то все заботы, ребенок, хозяйство, некогда и поговорить по душам нормально. То ли дело, когда молодые были, на все времени хватало, а теперь уже все иначе.

На лестнице было, как всегда, темно, лампочки постоянно исчезали в неизвестном направлении. Жильцы давно уже перестали обращать на это внимание. Иван засунул палец в дырку почтового ящика и нащупал какую-то бумагу. Надо достать. Он полез за ключом от ящика в карман куртки и вдруг услышал странные голоса. Они доносились из его квартиры, до которой оставалось несколько шагов. Вот раздался мужской голос. Кто-то что-то быстро и сбивчиво говорил его жене.

Кровь вдруг ударила ему в голову, но внешне он оставался спокойным, наоборот, застыл как столб, с ключом в руке. Первой мыслью было бежать туда, броситься к Таньке, ревность ослепила разум. Но усилием воли он остановил себя. И сейчас напряженно прислушивался к разговору. В самом деле, тут темнота и прохлада, постой да посмотри, что будет дальше. Он привалился к стене и весь превратился в слух.

Кто же это так тихо бубнит? И голос Таньки какой-то смущенный и недовольный.

Да это же его друг, Женька Золотарев! А что это он тут делает?

И тут он отчетливо услышал, как его жена твердо сказала:

— Уходи, Женя.

— Слушай, Тань, я тебя ведь не тороплю и вообще ничего не требую. Почему ты меня даже выслушать не хочешь?

— А что мне тебя слушать? Пришел, как вор, когда мужа нет дома, и несет околесицу какую-то.

— Стыдно мне. Как я ему в глаза смотреть буду? А тебя мне наедине даже не увидеть никак: ты все или с сыном, или с мужем.

— Ага, значит, стыдно… А ко мне приставать не стыдно?

— Да не пристаю я, — ответил Женя с горечью. Похоже было, что он сильно волнуется, — я просто хотел, чтобы ты знала… Оказывается, не прошли у меня к тебе чувства с тех самых пор, как мы в юности встречались.

— Ну, знаю я… И что теперь? Думал, я мужа брошу? Да чтобы ты знал, он мне дорог теперь еще больше.

— Да ведь и я был тебе дорог! Что, скажешь, не был? Не ври, Танька! Помнишь, как мы с тобой сбегали на всю ночь? А потом я от твоей матери прятался. А помнишь, как я в школе тебя поцеловал впервые? И не говори, что тебе приятно не было.

— Да ты с ума сошел, точно рехнулся, Золотарев! Это когда было-то? Сколько лет назад? Двадцать? Ты еще бы вспомнил Первую мировую войну… Тьфу!

— Но ведь было!

— Было и прошло.

— Настоящая любовь не проходит, это я только сейчас понял. У меня вот не прошла. Я к тебе пришел, можно сказать, установить момент истины, наконец. Я тебя люблю, не Иринку. Хорошая она женщина, да нет вот здесь главного…

Иван догадался, что Женька, видимо, сейчас стучал себя куда-нибудь в район сердца.

— А человек она замечательный, — добавил Женя.

— Что же ты столько лет с ней жил? Зачем? Ребенка родил, — укоризненно спросила Таня.

— Ну, дурак, дурак я, кори меня.

— Да нужно мне корить тебя!

— И что мне теперь делать? Тянет к тебе, не могу. Что мне делать?

— Теперь уже жить надо так, как живете. Ничего не поделаешь. Ребенок у тебя, и вообще.

На какое-то время воцарилась тишина.

— А ты что, получается, мог бы и друга своего предать? — вдруг спросила Татьяна с какой-то новой интонацией в голосе.