У Михаила долго не брали трубку, и Степанков уже было собрался облегченно щелкнуть отбой, но тут послышался вкрадчивый, воркующий голос:

— Алльооо…

— Привет, Лариса! Это я. Миша дома?

— А-а-а, нашлась драгоценная пропажа! Куда же ты подевался? И мобильник отключил… Мы и не надеялись на такое счастье… А он сам объявился. — Лариса говорила манерно, растягивая слова, видно, тем самым изображая иностранный акцент. Она всегда кому-то подражала, кого-то ненавидела, кого-то обожала. Это распространялось и на мужа, которого она завоевала тем, что сразу поставила на пьедестал как творческую личность, далекую от мирской суеты, гонимую и непонятую.

Степанков терпеливо дал Ларисе возможность побыть томной и ироничной.

— Лариса, Миша дома? — повторил он спокойно.

С Ларисой они были знакомы еще до того, как она стала женой Михаила. Больше, чем знакомы. Но и романом это тоже нельзя назвать. Так, игра в роман. Ее игра.

В трубке послышались шаркающие шаги, а потом и недовольный голос:

— Алло, Володька, ну ты че, совсем уже? Позвонить не мог? Я ждал тебя два часа. — Последовало грязное ругательство. Подобного Мишка себе раньше не позволял.

Степанков понял, что друг его пьян.

— Ты совсем, того… зазнался, чувак, да? Думаешь, со мной все можно, да?

— Не горячись, Михаил. И прости. Я не мог тебя предупредить. Там мобильник не берет, а дело важное, не мог отойти.

— Так прямо два часа и не мог? Ну, ты даешь… — Это ругательство было еще грязнее.

— Интересно, где Лариса? Ты и при ней материшься?

— Да к черту вас всех, надоели мне все… — Язык у него заплетался.

— Ладно, Миша, проспись, потом поговорим. Я тебе позвоню. Не сердись, так получилось. Ну, пока. — И чтобы не слышать ответа, быстро нажал на кнопку отбоя.

Ну вот, еще раз он отложил важный для них обоих разговор. Заварилась каша, медлить дальше некуда. Надо все ему объяснить. Поговорить бы с кем-нибудь мудрым, с той же Зоей Павловной. Она опытная и умная.

С этим твердым решением Степанков отправился в свою безупречную спальню богатого холостяка.

Он опустил светозащитные рулоны на окнах, задернул шторы: июнь, светает рано, и невольно просыпаешься с восходом солнца, хотя можно еще поспать. А так до звонка будильника сон обеспечен.

Степанков с удовольствием встал босыми ногами на белую новозеландскую овечью шкуру, откинул покрывало и бухнулся на широченную кровать с водяным матрасом. Когда он выбирал мебель, то кровать в его запросах занимала особое место. Этот предмет представлялся ему центром дома. Денег на нее он не пожалел.

Он помнил дом родителей, общежитие, бывал у немногих друзей-москвичей, но настоящий комфорт увидел только в заграничных гостиницах, когда стал выезжать за рубеж. И полюбил этот богатый, спокойный и защищенный от всех напастей (так казалось до появления террористов) мир больших гостиниц типа «Рэдиссон». И так захотелось добиться такого же комфорта в своем доме. Только дом должен быть, по его представлениям, лучше всякой гостиницы. Например, вот такой «навороченной» и дорогой кровати нет ни в одном известном ему отеле. Эта штука была удобной, широченной и… Но Степанков предпочитал ни с кем ее не делить…

…В ближайшие выходные — гасла в сознании побеждаемая сном мысль — он разберет ящики, привезенные из родительского дома. Надо купить альбомы для старых фотографий… Старые пластинки и проигрыватель выставить в гостиную. Самовару тоже где-нибудь найдется место. Надо посмотреть, как там он впишется у камина…

Яркое зимнее солнце, казалось, смогло забраться в самые потаенные закоулки аудитории, Степанков зажмурился от слепящего света и помотал головой. И почему он выбрал этот стол? Куда бы пересесть? Но нигде поблизости свободного места не было.

Только рядом с Ларисой Свиридовой. Эх!..

— Какая формула там справа, на доске? Это R? — Он повернулся к соседям и принялся лихорадочно переписывать.

— Молодой человек, что вы там возитесь и болтаете? Если вам неинтересно, вы можете выйти вон, я не обижусь, — пожилой преподаватель матанализа Васильев, маленький и округлый, как шар, считал себя страдающим от мягкости собственного характера, а потому никогда в тонкости не вникал и относился к студентам максимально строго.

— Не вижу формулы, солнце слепит, — буркнул Степанков.

— Так пересядьте, — недовольно пожал плечами Васильев.

Степанков в очередной раз тоскливым взглядом окинул аудиторию. К Свиридовой садиться не хотелось, облако ее терпких духов — испытание на любителя. Но, видимо, придется.

Он махнул рукой и, подхватив свои вещи, быстро пересел за другой стол в соседнем ряду.

— Не против? — полушепотом поинтересовался он, уже устраиваясь и раскладывая тетради.

«Не стоит с ней слишком-то церемониться, пусть не думает, что все у ее ног. А то парни перед ней все хвосты распускают и млеют, но я не такой».