— Зря ты себя там закопала. А не пробовала натурщицей поработать? Я думаю, у тебя получилось бы, такая фактура. Такие глаза, волосы. Шикарная фактура.

— Ну, я даже и не думала об этом… — жеманно ответила Лариса, с интересом рассматривая мастерскую.

Степанков тихо присвистнул. Между этими двумя явно что-то происходит. Миша-то не знает, что Лариса нравится Степанкову, он бы никогда не стал переходить другу дорогу. Да и сейчас бахвалится скорее по привычке, так уж у них в творческой среде принято. Увидел симпатичную девушку, интересное лицо и завел свою шарманку. А так он почти блаженный, девушками особо не интересуется…

— Давайте перекусим? — предложил тем временем Миша.

И, не дожидаясь ответа, выдвинул стол на середину комнаты, выставил снедь, деликатесную в то время: копченую колбасу, шпроты, шампанское, вино — и пододвинул Ларисе стул, не замечая явной двусмысленности такой любезности. Степанков откупорил бутылку вина, разлил по бокалам и, взяв себе один, отошел к стене, где висели картины.

— Как прошла твоя выставка в ЦДХ? — спросил он, надеясь отвлечь разговор от обсуждения Ларисиных достоинств. Он был на выставке и, в общем-то, знал о Мишкином успехе.

— Слушай, здорово. Чигатаев очень хвалил, а это уже самый высокий уровень. В «Комсомолке» статья должна выйти…

Это ему только показалось, или действительно глаза Ларисы загорелись огнем, смех обрел столь знакомые искусственные интонации, даже голос изменился? Или это его страхи? Она как будто чуть подвинулась в сторону художника, как бы случайно задевая его рукой, выставляя напоказ голые колени. Настроение у Степанкова все больше портилось, и он ничего не мог с этим поделать. Оставалось только налить себе еще вина.

— Ну, а как твоя поездка в Польшу? — уныло спросил он Мишу, а у самого как-то противно засосало под ложечкой, на минуту захотелось, чтобы Мишка вместе с его Польшей куда-нибудь исчез. Но тут же стало стыдно. Из-за бабы с друзьями не расстаются. Да и друг тут ни при чем. Это Лариса, ее кокетство, ее выбор.

— Ах, а что это за поездка? — всплеснула руками девушка.

— Это меня хотели на выставку академического рисунка в национальной Академии художеств в Варшаве отправить. Я сам-то сомневался. Если честно, думаю, рановато мне еще. Слишком большая ответственность. Но, видимо, придется-таки поехать. Все настаивают, езжай, мол. Золотарев, не боись… Только Политов против меня, хочет своего сыночка продвинуть. Но он в меньшинстве. А у тебя как? — как будто опомнился Мишка. — Что мы только обо мне-то?

— Я вот, наверное, в наш городок поеду на лето. Как только сдам сессию. А то устал что-то от шумной московской жизни. И вообще, надо думать, что дальше делать, после института.

Миша важно кивнул, как будто невольно подчеркивая этим ничтожность жизни Степанкова по сравнению с его собственной.

А Лариса-то, Лариса, с которой он вел ожесточенный спор уже месяц до этого, уговаривавшая его не ехать домой и остаться в Москве, сейчас только подняла брови, поглядела стеклянными глазами как будто сквозь него и сказала:

— Правда? Хотя, может, тебе и лучше съездить, навестить родных. А то еще полгода не увидишь.

— Ну, ты сам решай, — поддакнул Миша. — Я-то точно не поеду, работы невпроворот. А давайте-ка музыку включим?

Он подошел к магнитофону, поставил какую-то кассету. Из динамиков упруго вырвалась ритмичная музыка.

— «Modern Talking», — улыбнулся хозяин.

— Здорово! Пойдем танцевать? Я так люблю танцевать, — сладко потянулась на стуле Лариса. Она выглядела уже порядком опьяневшей, хотя Степанков не видел, чтобы она много пила.

— А ты? — Лариса потянула его за собой. Но Степанков довольно резко сбросил ее руку:

— Нет настроения.

— Он сегодня такой надутый с самого утра, — капризно протянула Лариса, словно извиняясь за Степанкова.

Она извивалась вокруг Миши в изощренных танцевальных па, демонстрируя, видимо, все, на что была способна. Тот, довольный, приплясывал рядом, постоянно попадая не в такт музыке. Быстрая песня закончилась, и началась медленная. Вдруг Лариса приобняла его и доверчиво положила руки на плечи.

Степанков чуть не поперхнулся. Она заигрывает с Мишей. Явно, без всякого стеснения, прямо у него на глазах. А тот, кажется, ничего не замечает. Он всегда был немного не от мира сего. А что означают ее недавние слова? Что это вообще было? Мираж? Просто обман? Видимо, ожидание большой и чистой, а главное — перспективной любви. А ты, дурак, поверил ей. Уши развесил. Она даже тебя не стесняется. Ну что ж, сам виноват. Впредь наука будет.

Она на его глазах превратилась в прежнюю Ларису, стреляющую глазами налево и направо, кокетничавшую напропалую. Это вдруг отрезвило его, словно ушат холодной воды за шиворот вылили. Смотреть на знакомый спектакль было неприятно. Он взял свою куртку и тихо вышел из мастерской.