— Вы не заболели? — спросила Одри. — У вас такой вид, словно вы увидели привидение.

— Планы меняются, — выговорил я, медленно постигая смысл того, что произошло.

Если это был Страж, значит, ему известно не только о существовании Джелли, но он наверняка разузнал ее номер телефона, кто она, где живет и работает. Теперь ей грозит реальная опасность.

— Я должен лететь в Нью-Йорк… сегодня вечером. Отмените все встречи и закажите билет на последний рейс.

Прибирая на столе, я думал: сколько же раз я общался со Стражем, полагая, что беседую с Джелли? И говорила ли с убийцей она, принимая его за меня?

— Грейс? — сказал Страж в телефон. — Грейс Уилкс?

— Кто спрашивает? Кто это?

— По голосу не узнаешь? — На другом конце линии молчали. — Давненько мы не говорили… Эрнест Ситон.

— Эрни? Не может быть… Эрни… — просипела домработница и заплакала.

Она не слышала его с тех пор, как он покинул дом. Страж отвел трубку от уха.

— Ой, боже ты мой! Это вправду ты, Эрни?

— Значит, не забыла. — Когда старуха немного угомонилась, Страж добавил: — Другим знать не обязательно.

— Конечно, я теперь одна… сама по себе. — Грейс перестала хлюпать и тяжело вздохнула. — В прошлом году Эрл скончался.

— Сочувствую. — Огорчения не было, но в памяти возникли красно-черная шерстяная ковбойка и усталые запавшие глаза высокого худого человека, сметающего в саду листья. — Я сразу к делу, Грейс. У меня неприятности. Тут один хмырь играет в сыщика и сует нос куда не просят.

— Не тот ли, что давеча мне звонил? Я сказала, что до завтра меня не будет.

— Ты всегда знала, что делать, — хмыкнул Страж.

— Где ты? — Грейс еще шмыгала носом.

— Возле дома.

С парадного крыльца он смотрел на запущенный сад, поражаясь тому, как сильно здесь все изменилось. Густо разросшийся кустарник скрыл некогда ухоженные газоны. Бордюры развалились — выпавшие валуны скатились по холму и уткнулись в деревья. Исчезли белый частокол, садовые ворота и гравийный пятачок, на котором маленький Эрни выстраивал свои армии и разыгрывал исторические баталии.

Мысленно Страж придал саду вид, сохранившийся в памяти.

А вот обзор все тот же. Видно на шестьдесят миль; лесистые гребни Беркшира переходят один в другой, растворяясь в синей дымке горизонта.

Эд Листер оценил бы сей неиспоганенный пейзаж.

— Мне подъехать? — спросила Грейс.

Вдалеке послышался шум взбиравшейся в гору машины. Страж спрыгнул с крыльца и прошагал к углу террасы. Сквозь просвет между деревьями он увидел маленькую серебристую «тойоту», которая нерешительно постояла на съезде с Пайпер-Хилл-лейн, затем свернула на проселок и двинулась к дому, поднимая тучи пыли.

Страж обернулся и взглянул на окно с открытыми ставнями. В раме с потеками от заржавевших гвоздей отражалось голубое небо.

— Нет, не сейчас. Я перезвоню.

Через парадный вход Страж вошел в дом и запер дверь.

Мгновенье глаза привыкали к сумраку. Густо укутанный пылью круглый стол по-прежнему стоял в конце холла, дальше виднелась лестница. Сквозь щель в кухонной двери падал столбик света. Воздух холодил вспотевшее лицо.

Страж бесшумно прошел по голым сосновым половицам. Кое-что из предметов, укрытых толстым слоем пыли, было знакомо, но большая часть фамильных вещей исчезла. Сквозь приоткрытую дверь гостиной мелькнуло старое пианино, на котором часто играла мать. Неопределимый аромат, нечто среднее между запахом сухих цветов и плесени, стал клинком, которым Страж отбивался от толпы призраков, дравшихся за его внимание.

Он поднялся по лестнице и вслед за побегом рассеянного света вошел в гостевую комнату. Страж выглянул в единственное незаставленное окно как раз в тот момент, когда к дому подъехала громыхавшая музыкой «тойота». Из машины вылез Кэмпбелл Армур, облаченный в красный спортивный костюм с двойной белой полосой по бокам; убедившись, что прибыл в нужное место, он сунулся в кабину и выключил зажигание.

Что ж, дурачок, мы устроим пикничок…

Старая кантри-песня оборвалась, и сгустившаяся тишина растревожила непрошеные воспоминания о том, как маленького Эрни силком гнали играть в «музыкальные статуи». [74] Отец всегда сдергивал иголку, прежде чем Хэнк Уильямс [75] успевал пропеть «… у ручья»; перед глазами тотчас возникали оранжевые решетки, мельтешившие в ритме смолкшей «Джамбалайи», и он терял равновесие. Ага, сынок, ты шевельнулся.

Оранжевый — цвет обиды от проигрыша.

Оттянув выгоревшую ситцевую штору, Страж наблюдал за сыщиком, который из-под руки щурился на окна второго этажа. Он уже видел придурка возле библиотеки и агентства недвижимости, где тот задавал идиотские вопросы. Любитель. Может, парень разбирается в компьютерах, но в сыске он профан. Для всех будет лучше, если маленький Джеки Чан [76] не выкинет очередную глупость, попытавшись проникнуть в дом.

Еще не все готово.