— Данных, чтобы безоговорочно объявить его синестетом, маловато, — неуверенно начала профессор. — Однако текстовые образцы нельзя счесть аллюзией или метафорой… Фраза «слова в железной шелухе» — это не риторический троп, а скорее знак невропатического нарушения.

Невропатолога заинтересовало вот что: если в мозгу субъекта восприятие действительно перекрещено и одно чувство порождает другое, то он принадлежит к необычной категории синестетов.

— В различных чувственных парах, — продолжила профессор, — бывает так, что зрение порождает осязательный образ, а слух — восприятие цвета, но крайне редки случаи, когда инициатором или откликом другого чувства становится вкус.

Сыщик понял всю важность этой информации.

Исследования показали: доля синестетов — один человек на сто тысяч населения; шанс, что Страж попал в какую-нибудь выборку, весьма относителен, но коли он оставил в Сети столь характерный «отпечаток», то круг поиска, хотя бы теоретически, значительно сужался. За двадцать пять лет сбора данных, сказала Дервент, случаи, когда вкус порождал вторичное чувство цвета и формы, были наперечет.

В картотеке профессора значились всего лишь три «вкусаря»: две женщины и один мужчина. О мужчине она узнала в самом начале своего исследования, когда регистрировала случаи синестезии на северо-востоке Соединенных Штатов. Ее корреспондентом был сельский врач из Норфолка, Коннектикут, — поселка в предгорьях Беркшир, некогда популярного у светской публики курорта.

Что необычно, субъектом был девятилетний мальчик. Дервент никогда с ним не встречалась и получила его данные лишь в 1990 году — через десять лет после того, как врач потерял его из виду.

От волнения у Кэмпбелла пересохло во рту, когда он спросил имя мальчика, но профессор Дервент не могла его сообщить, поскольку исследование проводилось анонимно; однако она не видела причины, которая мешала бы дать координаты доктора Джоэла Стилуэлла из Норфолка.

Возможно, у него сохранились сведения о «вкусаре».

— Когда собираетесь ехать? — помолчав, спросил Эд.

Кэмпбелл чуть отошел, чтобы Кира не слышала его ответа. Она не любила, когда муж внезапно срывался, оставляя ее с Эми. У них уже произошла крепкая стычка на тему «кому сидеть с ребенком», отменившая разговор, который Кэмпбелл хотел провести до отъезда. Он так и не сказал о своем долге.

Оставалось всего пять дней, чтобы найти всю сумму, прежде чем Пердун остановит часы.

— Я забронировал билет на завтрашний рейс, — тихо сказал Кэмпбелл. — В Норфолке буду во второй половине дня.

— Где Эми? — Кира привстала на локтях.

— Позвоните, когда доберетесь.

Кэмпбелл взглянул на маленький бивуак под бело-зеленым зонтом, где секунду назад играла Эми.

Мгновенно взлетевшая волна паники сникла, когда он обрыскал взглядом пляж и разглядел яркое розовое пятнышко, бродившее среди загорелых тел у края залива.

— Собирает ракушки.

Кэмпбелл прикрыл глаза и глубоко вздохнул — надо же так психовать из-за ерунды! Он одарил жену ободряющей ухмылкой — мол, все под контролем! — и побрел к воде.

— У нас не так много времени, — сказал он в телефон. Эд уже разъединился.

приблуда: мне нужно с тобой поговорить озорница: что еще случилось?

оз: только быстрее, я на работе пр: ничего не случилось, просто беспокоился… все ли у тебя хорошо оз: все нормально, что еще?

пр: вижу, я некстати оз: тебе тяжело, эд?

пр: лишь оттого, что мы говорим первый раз за неделю оз: нам вообще не надо разговаривать… и прошло два дня пр: не волнуйся, я не стану давить на тебя оз: как же не волноваться, мистер

Страж нахмурился и протянул руку к стакану с вином. Нынче же воскресенье, какая еще работа? Она беспрестанно врет ему почти во всем — способ держать на коротком поводке. А малый втюрился так, что ни черта не видит.

Та еще парочка.

— Просто беспокоился, все ли у нее хорошо, Эд? — осклабился Страж, глядя на экран. — Ты «просто беспокоился»… ну да, конечно.

Малый не отстанет. Она понимает, что ему паршиво. «Тебе тяжело?..» Нет, девка просто наслаждается тем, как в два счета захомутала мужика. Она ж не дура, чтоб его упустить. Страж пригубил вино — весьма приличный «Сансер» — и зевнул.

Волной накатила усталость.

Он все не мог решить, в меру ли проголодался, чтобы пойти куда-нибудь перекусить. Холодильник пуст. Прогулка же взбодрит — организм все еще жил по Гринвичу. Если брякнуться в койку сейчас, через пару часов очнешься и промучишься до рассвета, слушая вой полицейских сирен и грохот мусоровозов, что раскрашивают город во все цвета, кроме багряного.

Просто не верится, что еще вчера он ночевал под живой изгородью в холмах Уилтшира. Страж вывел на экран фотографию Гринсайда: роскошный тенистый парк с большим озером, великолепный старинный дом, в котором росла Софи. Жаль ее черную собаку — вон как трюхает по проулку, — но рисковать было нельзя: тварь могла его учуять и зайтись лаем во время загрузки программы. Во рту еще жил вкус карамели, который источал недоуменный взгляд ее тюленьих глаз, подернувшихся пленкой; недурственно, да он не сладкоежка.