Они стояли лицом к лицу под огромной плакучей ивой.

– Тогда до свидания, – сказал он мягко и вытер пальцем слезу, покатившуюся по ее щеке.

– До свидания… – едва слышно прошептала Габриэла.

Дина ехала вместе с Адриеной по Центральному бульвару в машине, направляющейся на кладбище.

– Не правда ли, отпевание было впечатляющим? – спросила Адриена. – Строго, торжественно…

Дина кивнула – говорить сил уже не было, а когда попыталась что-то сказать, с губ сорвались приглушенные рыдания.

Адриена повернулась к ней:

– Прости, я понимаю, в это трудно поверить… Всего несколько дней назад мы с ним обедали, встречались в суде, играли в теннис…

Дина никак не могла освободиться от впечатлений, обрушившихся на нее на похоронах отца: он, неподвижно застывший в гробу; крышка, опустившаяся и скрывшая навсегда его лицо, непонятная суета вокруг катафалка, как будто все вдруг вспомнили, что куда-то опаздывают… Распорядитель похорон руководил отправкой кортежа машин, процессия уже тронулась, и Дина, почему-то упрямо отказавшаяся сесть в первый лимузин вместе с Клер и Гарри, едва не осталась около церкви. Хорошо, что Адриена заметила ее и взяла в свою машину.

– Почему ты не захотела ехать со своей тетей? – спросила Адриена, как будто прочитала ее мысли…

– Не хочу слушать все те глупости, которые они обычно говорят друг другу. – Она выглянула в окно и заметила свою мать возле входа в похоронное бюро с большим чемоданом. Она казалась такой одинокой и беззащитной, пока Николас Тресса не подошел к ней и не наклонился над чемоданом, собираясь помочь ей. Но когда Дина вновь обернулась, Тресса уже не было, а мать по-прежнему стояла на том же месте.

– Окончание похорон оказалось испорченным, – тихо сказала Адриена, – как-то торопливо и скомканно.

– Что теперь говорить, когда все уже кончилось?

Адриена выглядела так, как будто даже дыхание давалось ей с трудом.

– Ты не хочешь говорить об этом?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Я не имею в виду похороны…

– Я знаю, что вы имеете в виду.

– На эту тему ты тоже не желаешь разговаривать?

Дина ответила не сразу, но, когда она заговорила, тон ее был скорее озлобленным, чем печальным.

– Эта тема закрыта!

– Закрыть ее невозможно, Дина. Она твоя мать.

– Я решила, что все это время вы вели активную кампанию по замещению этой должности. Или я была вам безразлична – вы просто охотились за папиными деньгами?

Адриена изменилась в лице:

– Нет, конечно. Я просто хотела помочь тебе избавиться от тяжести в душе. Поверь, я очень хотела этого.

– Ради кого?

– Ради тебя, Дина, кого же еще? Единственный способ обрести душевный покой – это помириться с ней.

– И вы считаете, что одна из нас будет счастливо жить после этого?

– Боюсь, что нет, – печально заметила Адриена, однако Дина не собиралась сдаваться:

– Зачем вы мне все это говорите?..

– Затем, что мы с тобой как-то долго беседовали на эту тему. Помнишь, когда я приезжала к вам на побережье. Как раз после развода. – Она искоса глянула на Дину. – Еще до того, когда мы начали встречаться с твоим отцом из… – она помедлила, подбирая нужное слово, – личного интереса.

Все началось с того письма, адресованного просто Моллоям, которое было доставлено в загородный дом на побережье спустя две недели после начала летних каникул. Пит настаивал, чтобы Габриэла не досаждала Дине телефонными звонками и дала девочке приспособиться к новой жизни, и кто мог знать, что совершивший до этого долгий путь белый конверт без обратного адреса испортит ей все каникулы.

Габриэла писала, что отправилась в Перу по заданию «Парижской хроники», чтобы сделать репортаж о каком-то революционном лидере, который скрывался в горах, вынашивая планы переворота.

Из репортажа ничего не вышло, о причинах этого в письме было сказано невнятно, и журнал отозвал Габриэлу в Париж. На этом все могло бы и закончиться, если бы не фотография, вложенная в конверт.

На снимке – сидящая на ступеньках вагона Габриэла, ее стройные ноги широко расставлены. Поезд проходит по ущелью меж тесно подступивших скалистых гор. За спиной Габриэлы стоит на коленях и улыбается в объектив черноволосый красавчик, обросший бородой. Летные очки скрывают его глаза, на шее болтаются золотые цепочки. Он скорее выглядел богатым южноамериканским плейбоем, чем революционером.