"Шамаш, мы не должны в него заходить! Это неправильно! Мы не должны…" "Ничего уже не изменить".

"Поговори с отцом, с дядей Евсеем, с другими! Они послушают тебя… послушаются!" "Нет".

"Но ты можешь их заставить подчиниться…" "Не могу. Уже не могу".

"Шамаш…" "Хватит, девочка, – резко прервал он ее. Потом уже спокойнее повторил: – Хватит… – а затем – устало, совершенно измученно: – Ты даже представить себе не можешь, скольким мне пришлось пожертвовать, чтобы сохранить тропу твоего браслета…

Память… Она стала похожа на решето, в которое, как вода, утекли, стершись, целые годы…" Мати готова была заплакать. Девушка знала – Шамашу частенько бывало тяжело, раны заставляли его страдать, но он никогда не говорил об этом, скрывая то, что считал слабостью. И вот…

"Должно быть, ему совсем плохо, – мелькнуло у нее в голове, сжав ледяными пальцами сердце, – а я ничем не могу ему помочь!" "Я…" – Мати хотела хотя бы поддержать его, сказать что-нибудь подбадривающее.

Но что? Она не знала. Наверное, девушка все же попыталась бы, найди она способ сделать это так, чтобы не обидеть его. Ведь сочувствие легко принять за жалость.

А пока она раздумывала, решалась, он ушел.

"Мой бог…" – Мати тяжело вздохнула. Ее глаза были полны слез, которые так и не пролились. В душе не было покоя уверенности, сердце билось быстро, нервозно, полнясь сомнениями и страхами.

Вернувшись в свой угол повозки, она свернулась в клубок. Стало холодать. Но это был чужой холод – не снежной пустыни, а тот, что в груди. Поэтому даже под жарким меховым одеялом, которое натянула на себя девушка, ее продолжала бить дрожь.

Молодая караванщица знала, что сразу не уснет. Было бы удивительно, если бы ей удалось, ведь она проспала почти весь день. Поэтому она не особенно беспокоилась по этому поводу.

Мати надеялась, что сможет полежать, пофантазировать, представить себя маленькой девочкой, дочкой Матушки метелицы. Но стоило ей в грезах унестись на крыльях ветра в ледяной дворец, закружить, танцуя, в огромных белых залах, освещенных серебряным светом луны, как душу обжег холод.

"Госпожа Айя! – взмолилась она. – Почему Ты гонишь меня прочь? Даже Ты? За что?

Или я в чем-то провинилась в Твоих глазах? Если так, прости меня! Прости! Не покидай! Хотя бы Ты! Мне так одиноко! Мне нужно, чтобы рядом кто-то был…" И ей показалось, что где-то, на самой грани между явью и сном, она услышала тихий, шуршащий, словно снег под ногами, голос:

"Не бойся… Все будет хорошо…"

"Ты ведь не оставишь меня одну?" "Помнишь, я говорила тебе – ты это я. Так будет. Будет всегда".

"Но этот город…" "Что бы ни происходило за пологом повозки, что бы ни говорили тебе, помни: здесь, в этой части снежной пустыни, никогда не было и нет ни одного оазиса".

"Но что же тогда… – начала было Мати, и тут ее осенило: – Это призрачный город, да?" "Это мираж… Все лишь мираж… Но ведь и жизнь. Людская жизнь тоже может быть только миражом…" "Я… Я не понимаю!" Но все. Голос в голове затих.

"Ну почему так всегда! Почему боги, отвечая на один вопрос, тотчас задают другой!" А самое жуткое, что Мати не была уверена, действительно ли говорила с богиней, а не с самой собой?

" Я что, с ума схожу? Как будто других бед и забот мало! Теперь мне придется еще и об этом беспокоиться: не потеряла ли я за всем случившемся рассудок? А то, даже когда все исправится, я этого не замечу!" И, все же, хотя прежде она боялась безумия больше всего на свете, в этот миг мысль о нем почему-то не заставило душу трепетать в ужасе.

"Что же там, впереди, – подумалось ей, – если рядом с этим блекнут самые жуткие страхи?" Ее зубы застучали и Мати пришлось с силой сжать их, сдерживая дрожь.

"Почему так холодно?" Она натянула одеяло на голову. Не помогло. И ведь для того, чтобы согреться, было достаточно лишь успокоиться. А чтобы успокоиться – вспомнить о том, что ей-то на этот раз ничего не угрожает. Она находится под защитой браслета. И не только его, но и заклятия, наложенного на повозку. Что бы ни произошло в мире, это не коснется ее. Но как раз это не имело для нее никакого значения! Она боясь не за себя, а за других, вместо других, так, как они сами боялись бы, если бы знали…

"Все так сложно… – Мати зевнула. – И вообще…" – она заснула. …В эту ночь пустыня была задумчиво-спокойна: снег сверкал спокойным, не режущим глаз матовым светом луны, окружая землю серебристым мерцанием сна. Ее покой ничто не тревожило. Ветра – вечные спутники и вестники луны, и те на этот раз отстали от своей повелительницы. Может быть, они заплутали среди теней и ложных троп скрытого за горизонтом призрачного мира. Или же, смертельно устав от бесконечных странствий, уснули под снежным одеялом, убаюканные тихим дыханием ночи и беззвучной песней звезд.