– Да,- он только кивнул и умолк. В то же время весь его вид говорил: "Ничего другого я и не ожидал. Разве можно доверить серьезное дело девчонке?" -Прости! – она была готова молить караванщика, тот же только взглянул ей, бросил:

– Мне нужно идти. Сати ждет, – это был совсем не ее дядя. Кто-то другой.

– Вы… Вы можете… поговорить в повозке… Если нужно, я погуляю… Или пойду, посижу в командной…

– Не надо. Можешь возвращаться. Мы найдем место. И вообще, нам нечего таится: мы жених и невеста.

– Да, конечно…

– Ладно, пока, – и он ушел, оставив девушку растерянно и расстроено глядеть ему вслед.

Над бескрайними просторами снежной пустыни медленно распускался алый бутон вечно юного утра – того прекраснейшего мига, когда все вокруг преображалось, оживало, переходя из тени в свет, и казалось, что отворяются врата в небесные миры и стоит ступить на незримую тропу, как ветра вознесут твой дух к самому подножию трона повелителя небес. Такие мгновения стояли того, чтобы, отрешившись от забот и проблем, оглядеться вокруг – и вот уже начинаешь не жить, а грезить, полнясь дыханием мечты.

Отойдя от тропы каравана на несколько шагов, Атен остановился и, запрокинув голову, замер, любуясь небесами и землей, восхищаясь всем, что видел глаз. Он стоял, покачиваясь, хмельной, вдыхая полной грудью еще сильнее дурманивший морозный чуть сладковатый воздух, в котором было столько покоя… И вообще, сказать, что он чувствовал себя великолепно, значило, не сказать ровным счетом ничего. Так хорошо ему не было давно, может быть, даже никогда. Только теперь он начал понимать, как чудесно делать не то, что должен, а что хочется, не думая ни о чем, ни о чем не беспокоясь…

Его больше не связывали какие-то заботы, обязанности и, главное, предчувствия-страхи.

Он был совершенно уверен в том, что все в порядке, и не допускал и тени сомнений в том, что так будет и впредь.

"Все хорошо… Все просто замечательно… – мысленно повторял он раз за разом, как молитву или заклинание. – Все хорошо… Все просто замечательно… Все хорошо…" Ну и что из того, что всегда, во все времена считали: "Первый раз слово, второй раз просьба, третий раз мольба, четвертый же – беда…" – эти символы, составленные первым творцом заклинаний, с незапамятных времен стояли на свитках с молитвами. Но кто помнит об этом, кто вообще может думать хотя бы о чем-нибудь, когда в голове вновь и вновь звучит только: -Все хорошо. Все просто замечательно"!

Караванщик широко зевнул, мотнул головой, прогоняя начавшую было подкрадываться к нему бледную муть дремы: "Нет, грех спать в такое прекрасное утро!" И вообще, ему и не особенно-то хотелось спать. Хотя за последние дни он не прикорнул ни на мгновение, Атен не чувствовал усталости. Лишь временами, вот как сейчас, его словно снежным покровом накрывало сумрачным состоянием полусна, когда вокруг мерещились какие-то тени, видения, одно удивительнее другого, а разум почему-то не удивляется, воспринимая все как совершенно обыденную реальность. Несколько мгновений – и все проходило, забываясь при этом быстрее, чем если бы ничего и не было вовсе. Несколько мгновений, после которых караванщик чувствовал себя бодрым, отдохнувшим, как после долгого здорового сна, и готовым шагать вслед за солнцем без устали так, словно он не человек, а бог.

– Пап!
– он и не заметил, как к нему подошла Мати, но ничуть не удивился.

– А? – караванщик не смог сдержать зевка.

– Я хотела поговорить с тобой…

– Давай потом, не сейчас, – разговоры представлялись ему никому не нужной безделицей. Зачем что-то обсуждать, о чем-то спрашивать, когда все известно и ясно и так? С этой вдруг открывшейся ему истиной как-то сразу согласились все вокруг. Все, кроме Мати, которая упрямилась, не желая ничего понимать, или делая вид, что ничего не понимает, что было еще хуже.

– Ну пап! – не унималась та.

"Ох, дети, дети, почему с вами столько проблем? И чем старше вы становитесь, тем больше вырастают сложности…" -Ладно, – он снова зевнул. – О чем речь?

– Об этом месте, – глаза Мати блестели, словно она открыла тайну мироздания.

"Ох, молодость!" – вздохнул, подумав про себя, караванщик.

– Пап, я прочла в свитках… – говоря это, девушка вытянула из рукава какую-то старую рукопись. – Вот… – она развернула свиток, собираясь ему показать какой-то знак, но Атен решительно забрал лист, убрал за пазуху, даже не взглянув на него.

Покой покинул его душу, сменившись гневом. Он был так сердит, что не смог сдержаться.

– Я ведь запретил тебе совать нос в сундук с этими древними сказками! – нахмурив брови, строго проговорил он, надвинувшись на дочь мрачной серой тучей. – Или нет?

– Запретил, но…

– Почему же ты не выполняешь мою волю, непослушная дочь? – распаляясь все сильнее, мужчина заскрежетал зубами.

– Я… – она собиралась ответить на его вопрос, но он не ждал от нее никаких слов, лишь смирения: