– Если это о помолвке, то…

– Я так понимаю, ты согласна? – и вновь Гареш в ожидании ответа смотрел не на Мати, а на Киша, который поспешно кивнул, так же твердо и решительно, как в первый раз. – А раз так, мы могли бы не откладывать ее.

– Но… – взгляд девушки испуганно заметался, обратился на юношу, ожидая от него поддержки. Не смея произнести ни слова вслух, она просила его на языке мыслей: "Скажи ему! Что мы решили подождать до испытания!" Мати была уверена, что Киш поймет ее. Ведь понимал же он ее безо всяких слов прежде. Но на этот раз все вышло иначе. Может быть, потому что юноша был словно снежная крыса змеей заворожен речью хозяина каравана. Застыв, затаив дыхание, он смотрел на старика, боясь даже моргнуть, пропустив в этот краткий миг то главное, чего он ждал.

Поняв, что помощи ждать не от кого и придется говорить самой, девушка тяжело вздохнула. Ей было очень трудно решиться произнести первое слово, но иного выхода не было.

– Я… – прохрипела она, затем, замолчав, кашлянула, прочищая горло, сглотнула мешавший говорить комок, и заговорила совсем о другом: – Я очень признательна вам с Лари за то, что вы готовы удочерить меня, и… И я понимаю, какую честь вы мне оказываете, принимая в свою семью. Я лишь… Я просила бы вас, если это возможно, немного подождать с обрядом. Ведь удочерение можно отложить до дня испытания, и… Я очень люблю своего отца. И мне не хотелось бы, чтобы мой поступок выглядел как предательство…

– Не беспокойся об этом, милая, – Гареш тепло улыбнулся, поняв причину ее беспокойства, и одобряя ее верность отцу, – конечно, этот обряд может подождать.

К тому же, от тебя ведь в сущности ничего и не требуется. Пока ты не прошла испытание, ты – не имеющий права слова ребенок. За тебя решают старшие. В своей семье – отец. Здесь – я, как хозяин каравана. Так что, я могу все сделать и сам.

Мне просто не хотелось, чтобы это произошло против твоей воли.

– Как это? – Мати смотрела на него растерянно и испуганно.

– Что "как", дорогая?

– Вы можете удочерить меня, даже если я не соглашусь?

– Видишь ли… Ты ведь понимаешь, я мог бы не говорить тебе всего этого, но, думаю, ты согласишься: за минувший месяц между нами сложились доверительные отношения. И мне хотелось, чтобы так оставалось и впредь. Так вот… О чем я? Да, видишь ли, девочка, закон каравана, как, впрочем, и закон города, дает полноправному право решать за тех, кто еще не обрел собственную судьбу, или кто лишился ее, став рабом, и…

Девушка перебила его, не дав договорить. Она просто не могла ждать, когда караванщик закончит:

– И ты? Ты решишь все за меня?

– Я уже сказал…

– Да, я слышала. Ты не хочешь, чтобы это произошло против моей воли. Но ведь это…

Это означает, что такое может произойти. Не по твоему желанию, но может!

– Мати…

– Скажи мне! Я должна знать!

Караванщик взглянул на нее с укором, качнул головой, словно осуждая за непонятную старику настойчивость, которая становилась все более и более похожей на детское упрямство.

– Хорошо, я отвечу. Да. Я поступлю так. Если ты будешь бежать от обряда даже в последний день. Тогда мне ничего не останется. Потому что не прошедшая испытания становится рабыней. А я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Не могу допустить, чтобы это произошло в моем караване. К тебе благоволит сам повелитель небес. Как ты думаешь, что Он сделает с нами, если из-за нас ты станешь рабыней? Да, господин Шамаш – самый милосердный из всех небожителей. Он сам чтит закон и велит делать то же смертным. Но, в то же время… Да что мне тебе говорить!

Вспомни, что случилось при нашей первой встрече! Ведь твое рождение в снегах пустыни было нарушением прежнего закона каравана! Нарушением, которое произошло прежде, чем закон был изменен! Прежде, чем мы узнали об этом! И все равно Он был так зол на нас, что даже не открыл правды о себе! Не позволил нам припасть к снегам у Его ног!Что мы узнали о Нем лишь много позже! Что мы до сих пор корим себя за то, что случилось тогда! И еще больше – за то, что не случилось, но могло произойти!

– Он простил вас…

– Да. Но право на прощение – оно как и право на поворот спиной к светилу дается лишь раз. Мы свое уже использовали. И теперь должны быть особенно осторожны, особенно предупредительны.

– Я поняла, – опустив голову на грудь, прошептала Мати, – хорошо. Но только, – она вскинула голову, – пусть обряд будет совершен в день испытания! Обещай мне!

– Ох, Мати, – он вздохнул. – Ты ведь этим только отсрочишь неминуемое. И будешь волноваться, беспокоиться, боясь, что в последний миг что-то пойдет не так…